Глава 3. С возвращением

– Откуда ты знаешь мое имя? – Голос у меня сел. Искра на ладони дергалась, как испуганная птица.

– Оттуда же, откуда знаю форму твоих рук, и как ты хмуришься, и что ты сейчас спрячешь ладонь за спину. – Ловчий шагнул ближе. Склянки на его груди зазвенели, все разом наклонившись в мою сторону, будто стрелки компасов. – Ты стоишь передо мной в пятый раз, Веста. В пятый. И каждый раз думаешь, что попала сюда впервые.

– Ты лжешь.

– Зачем мне лгать? – Он развел руками почти устало. – Тебя проваливает через Разлом. Ты находишь клейменого – всегда одного и того же, кстати. – Дарек рядом со мной вздрогнул. – Вы бежите, ты плавишь железо, гончие идут за тобой, ты приходишь сюда. Я снимаю твою искру. Ты гаснешь. А через год искра прорастает заново, и мир проваливает тебя обратно. Ты единственная, кто восстанавливается. Единственная истинная искра из всех, что я собрал.

– Он врет, – сказала я, поворачиваясь к Дареку. – Скажи, что он врет.

Но Дарек смотрел на меня странно. Медленно, будто из-под толщи воды, на его лице проступало узнавание.

– Сломанное колесо, – пробормотал он, коснувшись клейма на щеке. – Я не помню, за что меня клеймили. Никогда не помнил. – Он поднял на меня глаза, и в них был ужас. – Сколько раз я уже вел тебя этим коридором?

За нашими спинами в зал хлынули серые. Десятки, сотни – они лились из темного проема, растекались по полу живым ковром, и я вскинула руку, готовясь к вспышке, к боли, к концу.

Гончие остановились. И – одна за другой – припали к камню. Опустили уродливые головы. Передо мной. Весь зал, вся стая, вся тьма подземелья легла ниц, будто перед той, кому принадлежала по праву.

– Вот видишь, – тихо сказал Ловчий. Впервые в его голосе была не скука, а что-то похожее на благоговение и страх. – Они помнят тебя, даже когда ты сама себя не помнишь. Разлом не затягивал тебя, Веста. Он тебя выпускал. Каждый раз, когда ты набираешь силу, мир открывает дверь – и ты приходишь домой.

– Ты назвалась старым именем и не поняла, – продолжал он, и голос его дрожал. – Тьернан. На языке, которого в твоем мире давно нет, это значит «та, что за дверью». Хозяйка Разлома. Мы не тюремщики, госпожа. Мы твои сторожа. Мы снимаем твою искру снова и снова, потому что боимся того дня, когда ты вспомнишь, кто ты, – и откроешь Разлом до самого дна.

Что-то сдвинулось у меня в голове. Не воспоминание – трещина в стене, за которой оно пряталось. Я вспомнила запах этого зала до того, как вошла. Вспомнила, как звучит мое имя на языке, которого не знаю. Вспомнила дверь – огромную, дышащую – и то, как легко ее открыть, если просто захотеть.

Искра рванулась вверх по руке, и я закричала – не от боли, от того, сколько ее вдруг стало. По всему залу склянки пошли трещинами. Одна лопнула, другая, и освобожденные искры взвились под потолок, закружились сияющей метелью, и вместе с ними в воздух поднялся тихий, нарастающий гул – будто крепость вздохнула после долгого сна.

– Она вспоминает! – Ловчий отшатнулся, вжался в стену, и вся его усталая мягкость слетела, обнажив голый ужас. – Держите ее! Пока дверь не открылась – держите!

Серые не двинулись. Они ждали моего слова.

А позади меня, в дальнем конце зала, воздух пошел рябью. Камень стены выгнулся, потемнел, и по нему, как по воде, разбежались круги. Разлом. Я чувствовала его спиной – теплый, зовущий, мой. Стоило обернуться и протянуть руку – и он раскроется до самого дна, и то, что дремлет по ту сторону пять моих смертей подряд, наконец шагнет сюда.

– Веста. – Голос Дарека был совсем тихим. Я обернулась.

Он стоял между мной и рябящей стеной. В руке – узкий нож, подобранный с пояса Ловчего. Клеймо на его щеке пылало голубым в свете кружащихся искр. И я не могла понять по его лицу главного: собирается он открыть эту дверь вместе со мной – ради сестры, что осталась по ту сторону, – или всадить нож мне под лопатку, чтобы я не открыла ее никогда.

– На той стороне моя сестра, – сказал он. – А еще на той стороне то, из-за чего я согласился водить тебя этим коридором пять раз и пять раз все забывать. – Он поднял нож. – Прости меня. За то, что я сейчас сделаю. Я и сам еще не знаю, что это будет.

Гул нарастал. Дверь за моей спиной раскрывалась сама, не спрашивая. А я стояла между клейменым с ножом и просыпающейся тьмой и наконец поняла до конца ту простую вещь, которую твердила себе с первой минуты в этом мире.

Каждый день здесь может стать последним. И этот, кажется, станет – для кого-то из нас троих. Я это уже поняла. Оставалось узнать, для кого.