Глава 3. Подпись на межевом камне

Кобыла трактирщика Йоргена шла ровной ненавидящей рысью и на каждой третьей сотне шагов пыталась меня укусить за колено.

— Она тебя не любит, — заметила Аделаида.

— Она никого не любит. Йорген говорит, у нее характер.

— У нее не характер. У нее ты на спине.

Ехать до Тихих Ив три часа, если гнать, и мы гнали. Всю дорогу я спиной чувствовал взгляд паладинши, тяжелый, как мельничный жернов.

Она не отпустила меня одного по очень простой причине: если некромант вдруг решит присоединиться к армии мертвых, кто-то должен оказаться рядом, чтобы вовремя всадить в него клинок. Так она и сказала, прямо, без обиняков. Я оценил честность.

Со мной увязался Барт. Остальных я распустил обратно в землю у городской заставы, незачем пугать деревни, но Барта оставил: он был мне вроде трости, вроде совести наоборот. Он трусил рядом с кобылой, гремя костями, и время от времени бодро сообщал очевидное.

— Хозяин, а ведь нас там убьют.

— Спасибо, Барт.

— Я к тому, что если убьют, вы меня поднимите обр-ратно? Я привык.

— Барт, если меня убьют, поднимать тебя будет некому.

Скелет задумался на добрых полверсты.

— Тогда я буду ждать, — сказал он наконец. — Я умею. Я пятнадцать лет ждал, пока за мной пр-ридут, и ничего, дождался.

Гонец обещал час. Мы ехали три. Всю дорогу я считал про себя, сколько успевает сделать армия мертвых за два лишних часа, и на подъезде к деревне уже знал ответ, потому что ни один колокол впереди не звонил.

— Тихо как-то, — заметил Барт, когда впереди показались первые плетни. — Слишком тихо, хозяин. В деревнях так тихо не бывает. В деревнях всегда лает какая-нибудь дрянь.

Он был прав. Тихие Ивы встретили нас распахнутыми настежь дверями и нетронутыми горшками у остывших очагов. Ни тел, ни крови. Просто пустота, будто всех жителей разом вынули из домов, как орехи из скорлупы.

Мы спешились и пошли по улице.

В третьем дворе на веревке сохло белье, и рубахи стояли колом от ночного холода. В четвертом на завалинке лежал недоплетенный лапоть и рядом нож. В пятом кто-то оставил открытым улей, и пчелы сердито ходили над пустым двором, не понимая, куда все делись.

Дверь в кузню была подперта колом снаружи. Аделаида отбросила кол и заглянула.

— Никого, — сказала она. — Горн залит. Не потушен, а именно залит, из ведра. Кузнец уходил не в спешке. Он прибрался.

— Значит, они не бежали, — сказал я.

— Значит, они шли.

По раскисшей земле от каждого порога тянулись к болоту длинные борозды. Следы. Волочили. Уводили.

Они были одинаковые, вот что меня добило. Восемьдесят с лишним дворов, восемьдесят порогов, и от каждого одна и та же полоса: две глубокие борозды от пяток и между ними ровный след, будто человека вели под руки и он не упирался.

— Живых нет, — сказала Аделаида, и голос ее впервые дрогнул. — И мертвых нет. Он забрал всех. Целую деревню. — Она резко повернулась ко мне. — Кто так может, некромант? Говори.

— Никто, — честно ответил я. — Поднять свежего покойника способен любой самоучка с дурными наклонностями. Это как поднять с земли палку. Но увести живых, чтобы сделать из них воинов при себе... Такому не учат. Такое запрещено даже в тех книгах, которые запрещено читать.

— Ты читал?

— Читал, — сказал я. — И бросил, потому что там на второй странице написано, чем платят.

— Чем?

— Собой, сестра. Всегда собой. У этого ремесла нет других денег.

Барт заглянул в пустую колыбель у порога крайней избы и постоял над ней дольше, чем нужно.

— Плохо дело, — тихо проскрежетал он. — Я, хозяин, при жизни всякое видал. И мор, и разбой. Но когда уводят детей и даже плакать некому, это не разбой. Это кто-то очень терпеливый. Кто-то, кто уже разучился спешить.

Я редко слушал Барта всерьез. Но сейчас у меня по спине пробежал холодок, потому что он был прав, а мертвые иногда чувствуют своих лучше живых.

Я пошел по борозде к болоту, и с каждым шагом внутри у меня все сильнее скручивался холодный узел. Не от страха перед нежитью. От узнавания.

У последнего плетня стоял межевой камень, серый, замшелый, из тех, что торчат на распутьях с незапамятных времен. Кто-то свежей рукой выжег на нем знак. Три круга, вписанных друг в друга, и рассекающая их сломанная стрела.

Я остановился так резко, что Барт с лязгом ткнулся мне в спину.

— Что? — Аделаида проследила за моим взглядом. — Что это за клеймо?

— Это подпись, — тихо сказал я. — Так расписывался только один человек на свете. Мой наставник. Магистр Кадмус Морн.

— Тот самый, которого ты пытался поднять из мертвых. Тот, из-за которого ты обрушил на Гнилые Броды кладбище.

— Тот самый, — я сглотнул. — Только он не мертв, Аделаида. Точнее... он мертв ровно настолько, насколько ему удобно.

Она села на корточки у камня и провела пальцем по выжженной борозде. Палец остался чистым: клеймо было старательно вытерто от сажи, чтобы читалось лучше.

— Рассказывай, — сказала она. — Все. С начала. И если ты сейчас соврешь хоть в одном слове, я это пойму, а если пойму, то дальше поеду одна.

Я сел рядом с ней на мокрую траву, потому что стоя такое не рассказывают.

Мне было девять, когда старик с добрыми глазами разжал мне пальцы у одной могилы и сказал: пойдем со мной. Я пошел, и следующие двенадцать лет прошли в дороге, в чужих криптах, в холодных библиотеках, где он учил меня читать по-старому, а я учил его играть в кости и обыгрывал, потому что он всегда думал о другом.

Он ни разу меня не ударил. Он ни разу на меня не накричал. Он говорил: мальчик, у тебя есть дар, а дар это долг, и я тебя выучу так, чтобы ты никогда не сделал того, что делают дураки.

Я боготворил его совершенно и бездумно, как боготворят взрослого, который пришел, когда ты один.

А потом была одна ночь в Волчьей Пади.

Он послал меня за водой, а я вернулся раньше и не окликнул, потому что у меня в обеих руках было по ведру. Так я и вошел: с ведрами, тихо, как дурак.

Он стоял на коленях над разложенной картой Севера. Карта была вся в точках. Он ставил их углем, аккуратно, и приговаривал под нос: сорок два, сорок три. Я поставил ведра и посмотрел через его плечо.

Это были не города. Это были кладбища. Все погосты Севера, от моря до Волчьей Пади, помеченные по числу могил.

— Учитель, — сказал я, — а зачем вам счет?

Он ответил, не оборачиваясь и не подумав соврать. В этом весь он: врать ученику ему не приходило в голову, ученик был свой.

— Затем, что мне нужно чуть больше тридцати тысяч, — сказал Кадмус. — Меньше не имеет смысла, а больше я не подниму. Ты подойди, глянь: вот тут, у Стылого Лога, я насчитал восемьсот, но это по старой описи, а после войны там докладывали.

Я не помню, что я сказал. Помню, что помню лицо, с которым он повернулся, когда я сказал «нет».

Не злое. Удивленное. Он смотрел на меня, как смотрит человек, у которого заговорил инструмент.

— Мальчик, — сказал он мягко, — ты не понял. Я не собираюсь никого убивать. Мертвые уже мертвы. Я всего лишь хочу, чтобы порядок наконец устанавливал тот, кто видел обе стороны.

— Люди не пойдут за мертвыми.

— Люди пойдут за кем угодно, если мертвых будет достаточно, — сказал он. — Это не жестокость, Гектор. Это арифметика.

Мы дрались там же, в крипте, среди перевернутых ведер, и это была самая некрасивая драка на свете, потому что дрались учитель и ученик одной школы: он знал каждое мое слово наперед, а я знал каждое его. Он был сильнее. Я был быстрее и злее, а еще я был на двенадцать лет ближе к тому возрасту, когда еще не жалеют себя.

Свод обрушился, когда я выдернул подпорную балку.

Я стоял по ту сторону завала и слушал. Он не звал на помощь. Он сказал только одно, спокойно, сквозь камень: «Ты вернешься, мальчик. Не сегодня, так через три года».

Три года я верил, что похоронил вместе с ним и свое прошлое.

— А потом усомнился, — закончил я. — И полез его поднимать, чтобы спросить: правда ли он мертв. Так и вышли Гнилые Броды. Я звал одного покойника, а откликнулся тот, кто покойником не был. Он услышал меня. И, кажется, обрадовался.

Аделаида долго молчала. Потом сказала, ровно и оттого страшно:

— То есть эту армию поднял твой учитель. Твоей же школы. Твоим же ремеслом. По следу, который проложил ты сам. — Она покачала головой. — Ты понимаешь, как это выглядит, Гектор? Совету не нужна будет правда. Ему хватит вот этого камня.

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому мы должны дойти до него первыми. Найти. Остановить. И принести Ордену не мой пепел, а его голову.

— «Мы», — усмехнулась она без веселья, но меч из ножен так и не достала. Уже кое-что.

— Аделаида. Одно условие.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Это не мне условие, а тебе, — сказал я. — Если там, у болота, я начну делать что-то, чего сам не смогу объяснить, ты не будешь ждать, пока станет ясно. Ты ударишь сразу.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты серьезно?

— Совершенно.

— Хорошо, — сказала она и встала, отряхивая колени. — Договорились. Только учти, некромант: я на такое соглашаюсь один раз в жизни, и мне это не нравится.

Мы двинулись в туман по борозде из тысячи волочащихся следов. Барт замыкал, тихо гремя, и впервые за все время не отпустил ни одной шутки.

А потом туман впереди зашевелился. И из него, поднимаясь на пологий холм ровными жуткими рядами, показалась первая шеренга мертвых. Сотни. Тысячи. Они двигались молча, слаженно, как никогда не двигаются просто поднятые покойники, и во главе колонны, выше всех на голову, шагала фигура в знакомом черном, которую я узнал бы даже во сне, даже в аду.