Глава 1. Хорошим быть трудно

Скелет держал фиалку так, будто цветок вот-вот вцепится ему в глотку, хотя глотки у скелета, разумеется, не было уже лет пятнадцать.

– Не сжимай, – терпеливо сказал я. – Корни. Ты раздавишь корни. Мы это уже проходили, Барт.

Барт был самым сообразительным из моей команды, потому что при жизни служил здешним могильщиком и до сих пор смутно помнил, с какого конца берутся за лопату. Он повернул ко мне череп и уставился пустыми глазницами, в глубине которых тлел слабый зеленый огонек. Это горел я. Точнее, моя воля, которую я третий час подряд тратил на то, чтобы научить дюжину покойников сажать цветы вместо того, чтобы, как им хотелось, кого-нибудь придушить.

– Хор-рошо, – проскрежетал Барт. Голос у него был как ржавая петля. – Сажать. Не душить. Понял, хозяин.

Остальные слушали вполуха. У меня их было двенадцать, и каждое утро я начинал с того, что называл их по именам, стоя перед ними, как деревенский учитель перед классом.

Имена я давал сам, потому что своих они не помнили. Кел. Мазила. Тощий. Второй Тощий. Опять Барт, потому что первый Барт к обеду обычно забывал, что он Барт.

Меня уверяли, что это бессмысленно. Мертвому имя ни к чему: он не отзывается, не радуется и не обижается, он вообще ничего не делает, кроме того, что ему велено. Один заезжий магистр из цитадели, посмотрев на мои утренние переклички, сказал, что я похож на человека, который учит грамоте табуретки.

Может, и так. Просто с именами они слушались лучше, а почему, я тогда не задумывался.

За моей спиной раздался треск. Я обернулся.

Двое других скелетов, вместо того чтобы разрыхлять землю под клумбу, добросовестно выкопали чей-то гроб и теперь с гордостью держали его на весу, будто принесли мне подарок ко дню рождения.

– Нет. Нет-нет-нет, – я подскочил к ним. – Закопать. Обратно. Мы сажаем цветы, а не выкапываем соседей, это разные, совершенно разные дела!

– А там пусто, – доверительно сообщил Мазила.

– Что значит пусто?

– Ну пусто. Гр-роб есть, а внутри нету никого.

Я заглянул. В гробу действительно было пусто, если не считать истлевшего тряпья и пары монет, и я вспомнил, что это могила старого Ганса, которого в позапрошлом году забрали в столицу для медицинских надобностей, а гроб закопали обратно ради приличия.

– Это, – сказал я, – не наше дело. Закапывайте.

– Обидно, – сказал Мазила. – Копали.

Мимо кладбищенской ограды как раз шла женщина с корзиной яиц.

Она увидела двух скелетов, обнимающих гроб, выронила корзину, коротко и звонко завизжала и унеслась в сторону города так, что только пятки сверкали. Где-то за холмом сыто хрустнула разбитая скорлупа.

Я закрыл лицо ладонью. Вот тебе и добрая слава.

– Хозяин, – вкрадчиво заметил Барт, – а если бы мы все-таки ее чуть-чуть придушили, она бы точно никому про гроб не рассказала. Просто мысль. Экономия времени.

– Барт.

– Молчу, молчу. Сажаем. Фиалки. – Он с преувеличенной аккуратностью опустил свой измученный цветок в ямку и придавил его так, что бедное растение окончательно испустило дух. – Вот. Красота. Скорбящие утешены.

Я посмотрел на клумбу.

Клумба выглядела так, будто по ней прошло небольшое, но очень старательное стадо. Из двадцати фиалок стояли четыре. Три лежали. Остальные были посажены цветком вниз, что, по мнению Кела, экономило место.

В полдень ко мне приходила вдова Тильда.

Она приходит каждую неделю, платит медяк, стоит над мужниной могилой и жалуется. Не мужу. Мне. Про то, что старший сын не пишет, что крыша течет, что сосед сдвинул межу на два локтя и божится, что она сама сдвинулась.

Я слушаю. Это, собственно, и есть работа, за которую я взялся: слушать людей у ям.

– Господин Вейн, – сказала она в тот день, – а вы его подымите?

Я поперхнулся.

– Кого?

– Гуго моего. Ненадолго. На один вечер. Мне надо у него спросить, куда он дел ключ от погреба, я третий год погреб ломом открываю.

Я объяснил ей, как объясняю всем. Что поднятый муж не будет ее мужем. Что он встанет и будет говорить его голосом и вспоминать его вещи, а на четвертый день начнет забывать, и первое, что забудет, это ее лицо. Что за одно такое свидание я иду на костер, а она в лучшем случае под епитимью.

– Понятно, – сказала вдова Тильда. – А если я два медяка дам?

Вот с этим я и живу три месяца. Полгорода уверено, что я чудовище, а вторая половина уверена в том же самом и хочет чудовище нанять.

Три месяца назад в этом самом городе, в Гнилых Бродах, я совершил худшую ошибку в своей жизни.

Я всего лишь хотел поднять одного покойника, своего наставника, чтобы задать ему один-единственный вопрос. Но заклинание сорвалось, дернуло, растеклось по земле, как пролитое масло, и к утру все городское кладбище стояло на ногах и вежливо стучалось людям в окна.

Никто не погиб, я клянусь, никто. Три тысячи двести человек всю ночь ходили по улицам, заглядывали в знакомые дворы и пытались вести разговоры с потомками. Одна старушка, говорят, чуть не умерла от радости, увидев на пороге мужа. Другая, увидев на пороге мужа, схватилась за ухват.

Но с тех пор меня в Гнилых Бродах любят примерно как чуму.

Орден Рассвета должен был сжечь меня в тот же день. Вместо этого его совет придумал наказание похуже костра. Мне дали срок: доказать, что некромант способен служить добру. Хоронить достойно. Утешать вдов. Сажать, чтоб их, фиалки.

А чтобы я не сбежал и не начал по привычке поднимать армии, ко мне приставили надзирателя.

– И это, по-твоему, доброе дело?

Я даже не вздрогнул. Сестра Аделаида умела появляться беззвучно, как совесть. Она стояла у ворот, скрестив руки на серебристом нагруднике, и смотрела на скелетов, тискающих чужой гроб, с тем особенным выражением, с каким смотрят на человека, уже наполовину сложившего дрова для его же казни.

– Это, – с достоинством ответил я, – благоустройство мест памяти. Цветы на могилах. Красота. Утешение скорбящим.

– Твои цветы сбежали вместе с той несчастной торговкой.

– Пр-ривет, кр-расивая, – вставил Барт, галантно приподняв воображаемую шляпу костлявой рукой.

Аделаиду передернуло. Больше всего на свете ее выводило из себя то, что мои мертвецы разговаривают. Живой скелет, по ее вере, кощунство. А вежливый живой скелет кощунство вдвойне.

Она прошла вдоль ограды, проверяя, все ли на месте. Она делала это каждый день, дважды, утром и вечером, и я знал наизусть весь ее маршрут: сначала к воротам, потом вдоль восточной стены, потом к часовне, потом обратно.

Три месяца назад она поселилась в сторожке у кладбищенских ворот. Женщина, которая держала мост под Ольховкой, спит теперь на топчане рядом с ведром и лопатами, потому что кому-то надо смотреть, чтобы городской некромант не делал глупостей.

Я однажды спросил, не тошно ли ей. Она ответила: «Тошно. Что дальше?» и ушла проверять восточную стену.

– Ты пропустил третий ряд, – сказала она сейчас, кивнув на клумбу. – И вон там, у ясеня, все заросло.

– Дойду.

– Ты это говоришь неделю.

– Значит, дойду через неделю.

Она посмотрела туда, куда я старательно не смотрел сам: в дальний угол, за ясень, где хоронят тех, за кого некому платить причту. Там среди крапивы торчал низкий серый камень, и вокруг него, единственные на всем кладбище, фиалки росли густо и криво.

Их сажал Барт. Я его туда посылал и сам не ходил.

– Гектор, – сказала Аделаида.

– Не надо.

– Я просто спросила, чья это могила.

– Ты не спросила. Ты собиралась.

Она пожала плечами и не стала настаивать, и вот за это я, наверное, и терпел ее три месяца.

Солнце уже валилось за холм, когда она наконец остановилась передо мной и сказала то, ради чего пришла.

– У тебя месяц, некромант.

Голос ее звучал тихо, и в нем не осталось ни капли насмешки.

– Через месяц совет соберется снова. Половина Ордена уже точит топоры. Им не нужны твои фиалки. Им нужен твой пепел. Дай им хоть один повод, и я не смогу тебя защитить. Да и не стану.

– Месяц, – повторил я. – А что нужно предъявить, чтобы они передумали? Список посаженных цветов? Благодарности вдов?

– Чудо, – сказала Аделаида.

– Прости?

– Им нужно чудо, Гектор. Что-то такое, чего они не смогут объяснить иначе как милостью. – Она смотрела мимо меня, на кривые фиалки. – Я служу двенадцать лет и говорю тебе как есть: цветочками ты никого не переубедишь. Люди не меняют мнение о мертвой магии из-за клумбы.

– А из-за чего меняют?

– Ни из-за чего, – сказала она. – Никогда. В этом и беда.

Я хотел ответить что-нибудь дерзкое. Правда хотел.

Но вместо этого просто кивнул, потому что она была права, а еще потому, что где-то очень глубоко, под всей моей напускной наглостью, мне действительно хотелось стать лучше. Не ради костра. Ради того лица, которое я видел каждую ночь, закрывая глаза.

Но об этом потом.

Договорить нам не дали.

Над Гнилыми Бродами ударил колокол. Не мерный, вечерний, а частый, рваный, злой. Набат.

Барт выпрямился и повернул череп в сторону города.

– Хозяин, – сказал он, и в скрипучем голосе впервые за три месяца не было ни капли ерничества. – Хозяин, а это ведь по мертвому звонят. Я этот звон знаю. Меня самого им провожали.

По дороге к кладбищу несся всадник на взмыленной, хрипящей лошади. Он осадил ее у самых ворот, чуть не вылетев из седла, и я узнал парнишку с северной заставы, бледного, как один из моих подопечных.

– Мертвецы! – выдохнул он. – С болот! Целая... целая армия, десятки, сотни, они идут на Тихие Ивы, они уже почти у околицы, там же дети, там...

Он осекся. Потому что увидел меня. И скелетов. И гроб.

И в этот самый миг все, гонец, Аделаида, даже, кажется, ветер, медленно повернулись и посмотрели на единственного некроманта в округе.

Рука сестры Аделаиды легла на рукоять меча.

– Это не я, – сказал я.

Но кто, скажите на милость, поверит в такое некроманту?