Глава 2. Чужие кости

— Это не я.

Фраза повисла в вечернем воздухе, легкая и беспомощная, как пух одуванчика перед ураганом.

Всадник наконец сполз с седла. Ноги его не держали, и он опустился на колени прямо в дорожную пыль. Парнишку трясло.

Я знал его. Вим, сын шорника, семнадцати лет, служит на северной заставе второй год и обычно является в город с видом человека, который повидал жизнь. Сейчас у него зуб не попадал на зуб.

— Господин некромант... — выдохнул он, глядя на меня снизу вверх, и в его голосе не было злости. В его голосе была мольба. — Господин некромант, там правда много. Их тьма. Бабы с детьми в церкви заперлись, мужики с вилами на околице стоят, но они же не воины. Они же...

— Сколько у нас времени? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем было на самом деле.

— Час. Может, меньше.

— Почему не послали гонца в столицу? В цитадель?

— Послали. Троих. Но ближе всех вы.

Вот так, между прочим, за один вечер решается, кто ты в этом городе. Три месяца меня не пускали в лавки. Три месяца бабы уводили детей с моей стороны улицы. А как припекло, оказалось, что ближе всех я.

Аделаида шагнула вперед, и ее доспехи тихо звякнули в наступившей тишине.

— Гектор, — сказала она. Не «некромант». Просто Гектор. И это было страшнее любого приказа. — Ты клялся, что твоя магия не поднимает чужих мертвецов. Ты клялся, что контролируешь каждый поднятый труп.

— Контролирую. И не поднимаю.

— Тогда кто это сделал?

Я открыл рот. Закрыл. Потому что ответа у меня не было. Совсем.

Точнее, был. Он поднялся во мне сразу, с первого слова гонца, холодный и готовый, как заранее собранный дорожный мешок. Но назвать его вслух я не мог, потому что три года подряд повторял себе, что это невозможно, и потому что, назвав, я обязан был бы объяснить остальное.

Я сделал единственное, что мог сделать на месте, и это заняло у меня три вдоха.

Некромант чует мертвое, как мельник чует по гулу, что жернов пошел вразнос. Не глазами и не ушами: где-то под ложечкой становится тесно, и чем ближе поднятые, тем теснее. Обычно я стараюсь этого не делать, потому что кладбище рядом и от него всегда шумно.

Я закрыл глаза и потянулся на север.

И не почувствовал ничего.

Не пусто, а именно ничего: как будто там, где должна была стоять армия в тысячу глоток, кто-то расстелил войлок. Мертвецы, идущие под чужой волей, гудят на всю округу. Эти шли беззвучно, и это значило одно из двух: или их вообще нет, или тот, кто их ведет, умеет глушить след.

Я знал только одного человека, который умел глушить след.

Скелеты за моей спиной замерли неподвижно, будто и они ждали, что я скажу. Даже Барт молчал, и это было тревожнее всего: мой болтливый мертвец никогда не упускал возможности вставить шуточку, но сейчас он просто стоял, склонив голову набок, и смотрел на меня пустыми глазницами.

— Я пойду, — сказал я.

Тишина стала абсолютной.

— Куда? — Аделаида прищурилась.

— В Тихие Ивы. Разбираться.

— Ты с ума сошел? Если это твоих рук дело, ты сам себя выдашь. Если не твоих, они тебя там убьют раньше, чем ты успеешь открыть рот.

— А если я никуда не пойду, а армия мертвецов сожрет деревню, — я шагнул к ней, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и злое, — то через месяц меня все равно сожгут, но уже как труса. Я выбираю вариант, где хотя бы попытаюсь не быть последней сволочью.

Аделаида смотрела на меня долго. Очень долго. Так, что я успел насчитать ударов двадцать своего собственного сердца.

— Я иду с тобой, — сказала она наконец. — Не потому, что верю тебе. А потому, что если ты решил устроить представление, я хочу быть рядом, чтобы его испортить.

— Лестно, — усмехнулся я, хотя усмешка вышла кривой. — Барт, собирай наших. Всех, кто еще держится на ногах.

— Кого собир-рать? — уточнил скелет, наклоняя череп. — Тех, кто дер-ржится на ногах, или тех, кто дер-ржится на честном слове? Втор-рых больше.

— Всех, Барт. Просто всех.

— И Клубня?

— И Клубня.

— Хозяин, Клубень же боком ходит. Он до Ив три дня будет добир-раться.

— Значит, доберется через три дня, — сказал я. — Зато сам.

Сборы заняли четверть часа и выглядели как дурной сон трезвенника.

Первым делом выяснилось, что у меня нет лошади. У некроманта, приговоренного к общественно полезному труду, вообще мало что есть: две смены белья, котелок, книга без переплета и полторы дюжины покойников, которых нельзя ни продать, ни съесть.

Аделаида вышла из сторожки уже в полном железе и с двумя седельными сумками, и я вдруг понял, что она собралась быстрее меня, а ведь ей надо было надеть на себя половину кузницы.

— Ты знала, — сказал я.

— Я не знала. Я всегда собрана. — Она затягивала ремень на плече, придерживая пряжку зубами. — Двенадцать лет так живу. Сначала бесит, потом привыкаешь, потом уже не можешь спать, если сапоги не у изголовья.

— А если бы я сказал, что никуда не поеду?

— Тогда я поехала бы одна, — сказала она, — а тебя заперла бы в часовне и приставила бы к двери брата Ансельма.

— Брат Ансельм глухой, и ему семьдесят.

— Зато он не открывает.

Пришлось идти к Йоргену.

Трактир «Три подковы» стоит у самых ворот, и когда я вошел, все восемь человек, сидевших за столами, встали и вышли. Просто встали и вышли, оставив недопитое. Йорген остался за стойкой, потому что стойка была его, и деваться ему было некуда.

— Мне нужна лошадь, — сказал я.

— У меня одна кобыла, — сказал Йорген. — И та злая.

— Дай злую.

— А платить чем?

— Ничем, — честно сказал я. — У меня нет денег. Могу оставить честное слово некроманта.

Трактирщик посмотрел на меня. Потом на дверь, за которой уже собиралась половина улицы. Потом опять на меня.

— Слово чего? — уточнил он.

— Некроманта.

— Это ж вообще ничего не стоит.

— Знаю, — сказал я. — В том и суть предложения.

И он, к моему удивлению, засмеялся. Хрипло, коротко, невесело, но засмеялся, и пошел в конюшню, и вывел мне тощую пегую кобылу, которая сразу же попыталась меня укусить.

— Ее зовут Смерть, — сказал Йорген.

— Издеваешься?

— Дочка назвала. Ей девять, у нее период. — Он сунул мне повод. — Верни живой, некромант. Кобылу, я имею в виду. Про себя как хочешь.

Аделаида ждала меня у ворот на своем тяжелом боевом коне, который косил на меня белым глазом и явно мечтал откусить руку. Сзади, поднимая пыль, уже подтягивалось мое воинство.

Семь скелетов. Двое зомби с отваливающимися челюстями. И одно неопознанное нечто, которое я когда-то поднял по пьяни и до сих пор не сумел ни назвать, ни упокоить: оно передвигалось боком, состояло из двух собак, чего-то копытного и куска забора, и Барт звал его Клубнем.

Лучшая армия, которую я мог собрать за четверть часа.

— Хозяин, — сказал Барт, оглядев строй с видом полководца. — Дозвольте доложить. Кел без обеих кистей, ему только пугать. Мазила пр-равую ногу пор-ртит, к утру отвалится. Тощий целый, но Тощий дур-рак.

— А Второй Тощий?

— А Втор-рого Тощего я не нашел. Он, кажется, ушел в кр-рапиву еще на той неделе и там сел.

— Барт, ты понимаешь, что мы едем на войну?

— Понимаю, хозяин, — сказал скелет. — Я потому и докладываю. Чтоб вы не удивлялись.

Полгорода вышло смотреть, как мы выезжаем. Никто не кричал. Никто не бросал камней, хотя обычно бросали. Люди стояли вдоль улицы двумя стенами и молчали, и это молчание было хуже камней, потому что в нем ясно читалось: идет тот, который либо все исправит, либо во всем виноват, а третьего мы не придумали.

У колодца стояла давешняя торговка яйцами. Корзина у нее была новая, пустая. Она посмотрела на меня, и я приготовился к чему угодно.

— Эй, — сказала она. — Ты, черный. У меня там сестра. В Ивах.

— Как зовут?

— А тебе зачем?

— Затем, что если я буду знать, кого искать, я найду быстрее.

Женщина подумала. Потом сказала:

— Ждана. Она хромая, ты ее сразу отличишь.

— Найду, — сказал я.

Я не нашел. Ни тогда, ни потом, и в приходской книге Тихих Ив ее имени не оказалось, потому что записана она была в другом приходе. Но это я узнал позже, а в ту минуту я сказал «найду», и мне поверили, и, кажется, это был первый раз за три месяца, когда мне в этом городе хоть в чем-то поверили.

Мы выехали.

— Гектор, — окликнула меня Аделаида, когда городские ворота остались за спиной. — Если это ловушка. Если ты специально...

— Не до ловушек мне, сестра, — перебил я, не оборачиваясь. — Я, знаешь ли, очень занят. Пытаюсь стать хорошим. И, как обычно, у меня не получается.

Она не ответила. Только пришпорила коня, вырываясь вперед.

Вим догнал нас на первой версте. Он ехал провожать до развилки, потому что дальше ему было велено оставаться при заставе, и всю дорогу молчал, а у самой развилки вдруг придержал лошадь.

— Господин некромант. Я вам не все сказал.

Я натянул повод.

— Говори.

— Я их видел не с заставы, — сказал парнишка, глядя в гриву. — Я в дозоре был, у Кривого ручья, они прошли шагах в двадцати. Я в канаву лег и не дышал. Господин некромант, они шли в ногу. Как солдаты. Ровно, слышите, ровно шли, я такого сроду не видел.

Аделаида молча повернула коня и подъехала ближе.

— И еще, — сказал Вим. — Впереди человек шел. В черном, высокий. Он голову повернул. Прямо на канаву, где я лежал.

— И?

— И рукой мне махнул, — сказал Вим. — Приветливо так. Как знакомому.