Лукас

И ему приснилось утро.

Настоящее утро: серое, скучное, с тем самым шумом воды в трубах, которым старый дом сообщал, что кто-то наверху опять пошёл в душ. В дверь позвонили — три раза, коротко и нагло, как звонят только свои.

На пороге стояла Софи.

Живая. Тёплая. С двумя стаканчиками кофе, один из которых был обмотан коричневой картонкой вместо держателя.

— Ну наконец, — сказала она, входя и не разуваясь. — Я стояла там три минуты. Мэтт, у тебя дверной звонок звучит как приговор. Ты вообще спал?

— Спал, — сказал он.

— Ты в куртке спал.

— Я... холодно.

— У тебя отопление сломано?

— Нет.

— Тогда ты в куртке спал, — заключила она, ставя стаканчики на стол. — Дебил.

И это было так хорошо, так невозможно хорошо, что у него внутри всё сжалось. Утро было слишком светлым. Кухня была слишком тёплой. Софи стянула шапку, и волосы у неё встали дыбом, и она не стала их поправлять, и это было самое живое, что он видел за две недели.

Он смотрел на неё и молчал, потому что боялся сказать что-нибудь и разбудить себя.

— Ты чего? — спросила она, заметив.

— Ничего. Просто... я рад, что ты пришла.

— Я всегда прихожу. — Она села на стул, подперев голову рукой. — Ты вчера был странный.

— Вчера?

— Ну да. 

Он покачал головой.

Она отпила кофе. — Ладно. Есть у меня новость, только не психуй. Феликс в больнице. Что-то с сердцем, ерунда какая-то, но мать его не выпускает. Так что сегодня у нас проект без него. И вообще, — она помолчала, — проект без двоих.

Мэтт поставил стаканчик.

— Без двоих?

Софи подняла глаза.

И вот здесь сон начал рассыпаться.

Не сразу. Сначала по мелочи: кофе в её стаканчике не парил, хотя должен был — на улице минус три, он только что видел, как она дышала паром на лестнице. Потом он заметил, что стаканчик не оставляет кольца на столе, хотя стоял уже минуту.

Потом он заметил тишину. Из-за стены не было слышно соседского телевизора. Наверху не шумела вода.

— Без двоих, — повторил он. — Софи. Кто второй?

Она смотрела на него очень спокойно, и в её глазах было что-то нежное и очень усталое, как у людей, которые уже давно всё знают и ждут, когда ты сам дойдёшь.

— Мэтт, — сказала она. — Ты же помнишь.

— Я не...

— Ты сидел на рельсах и держал мою сумку. — Она говорила мягко, почти виновато. — Ты её до сих пор не отдал. Она там, за твоей спиной, на стуле. Мокрая. Ты её не сушил.

Он обернулся.

На стуле висела сумка. Порванная лямка, размокшие нашивки, медвежонок с облезлой краской.

— Софи.

— Феликс в четверг, — сказала она тихо. — Я в субботу. Ты был на обоих, Мэтт. Ты просто не помнишь меня в тот момент, когда это происходило. Ты никогда не помнишь лица. У тебя с этим проблема уже полгода.

— Ты сидишь здесь, — сказал он. — Ты пьёшь кофе. Ты дышишь.

— Я — то, что ты помнишь лучше всего, — сказала Софи. — Поэтому я сижу здесь.  — Она улыбнулась, и улыбка была её, совершенно её, до последней морщинки у глаза. — Ты не можешь меня отпустить. 

Она подняла стаканчик.

— Видишь? Оно не кончается.

Он закричал.

Не на неё — просто закричал.

Он проснулся на полу в прихожей, в куртке, при свете, и крик был ещё в горле, и горло болело.

Телефон показывал 09:40.

В дверь звонили.

Три раза, коротко и нагло.

Мэтт не встал. Он сидел на полу и смотрел на замок, и в голове было очень ровно и очень холодно: если я открою и это будет она, то это ничего не значит. Ничего. Совсем.

— МЭЭЭЭТТ! — раздалось из-за двери. — Ты дома или где?! Я знаю, что дома! У тебя свет горит!

Голос был не тот.

Мэтт открыл.

На пороге стоял Лукас — в расстёгнутой куртке, без шапки, с красными ушами и с двумя стаканчиками кофе, один из которых был обмотан картонной картонкой вместо держателя.

— Ну наконец, — сказал он, входя. — Я стоял там три минуты. У тебя звонок звучит как приговор, ты знал? — Он сунул ему стаканчик. — Софи внизу, у неё телефон сел, она сейчас поднимется, только домофон этот твой...

Мэтт не двигался.

— Лукас.

— Что?

— Скажи что-нибудь. Что-нибудь, чего я не знаю.

Лукас посмотрел на него и медленно поставил свой стаканчик на тумбочку.

— Мэтт, — сказал он, и с него разом слетела вся легкость, и стало видно, что он не спал и что глаза у него красные не от мороза. — Мэтт, ты чего. Ты чего, а?

И тогда Мэтт заплакал — второй раз за месяц, — и это было унизительно и мокро, и он стоял в прихожей, а Лукас держал его за плечи и говорил: «Ну всё, всё, нормально, я здесь, я здесь», — и это было уже почти невыносимо.

Через минуту поднялась Софи.

Живая, румяная с холода, в пуховике, с сумкой на плече — порванной лямкой наружу, и нашивки были на месте, все до одной, и медвежонок был на месте.

Она вошла, увидела его лицо и сразу сказала:

— Мэтт, ты когда последний раз ел?

А потом увидела стул в комнате.

Она не закричала. Она просто замолчала и очень медленно, не отрывая взгляда, сняла свою сумку с плеча и поставила рядом.

Две сумки. Одинаковые. Одна порванная и мокрая, с налипшей травой. Вторая — обычная, сухая.

— Откуда у тебя моя сумка? — спросила она тихо.

— Я не знаю.

— Мэтт. У меня одна сумка. — Она сглотнула. — Я её не теряла. Я в ней пришла.

Мэтт сел на пол и рассказал им всё. Про мост. Про рельсы. Про виск. Про то, что он не видел лица. Про Аарона, который сказал, что его не было в церкви. Про канцелярию и тахикардию. Про доктора Брандта, который просидел в кабинете до половины первого.

Он говорил минут десять, и никто его не перебивал.

Когда он закончил, Софи сказала одно слово:

— Ключи.

— Что?

— Дай ключи. Мы едем к Брандту. Сейчас. — Она уже набирала номер. — И пока мы едем, ты отдашь мне свою бутылку. И то, что у тебя в ящике. Мэтт, не смотри на меня так. Я тебя не первый год знаю.

Доктор Брандт принял их вне очереди, в 11:40, и кофе на его столе тоже не остывал.

Мэтт видел это. Он смотрел на стаканчик, который Софи оставила на краю, и стаканчик не парил, и кольца не было, и он очень спокойно подумал: ну и что. Теперь это уже не имеет значения.

Брандт слушал, не перебивая, делал пометки. Потом спросил:

— Мэтт, сколько вас было?

— Восемь, — сказал он. — Сейчас пять.

Брандт записал. Потом поднял глаза:

— А сколько раз вы за последний месяц слышали один и тот же виск?

Мэтт задумался.

— Три, — сказал он. — Нет. Четыре.

— И сколько раз вы при этом были в разных местах?

— Везде. — Он вдруг понял. — Везде одинаково. Везде виск, тормоза, и всё.

Брандт кивнул, как человек, который услышал именно то, что ожидал услышать, и это было хуже любого крика.

Лукас умер в тот же вечер.

В 19:10 в чат пришло от него голосовое — семь секунд, обрывок, в котором было слышно, как он смеётся и говорит: «Я сейчас к вам, только я тут…». На «тут» запись кончилась.

В 19:20 он не взял трубку. В 19:25 — тоже. В 19:40 Софи сказала: «Поехали».

Поворот у депо. Мокрая дорога. Фары в отблесках. Лента — белая, колышущаяся на ветру.

Мэтт знал эту ленту. Он знал, как она колышется.

Он вылез из машины раньше, чем она остановилась.

Люди. Спины в куртках. Кто-то из полиции что-то говорил спокойно и слишком буднично. Бен держал Эмилию за плечи и повторял: «Не смотри. Не смотри, пожалуйста». Аарон стоял очень ровно, как на собеседовании, и у него тряслись руки. Мира плакала беззвучно, прижав кулак ко рту.

Мэтт смотрел туда, за ленту, где что-то тёмное лежало у самой кромки, у рельсов.

И опять не видел лица.

Он стоял и ждал, когда телефон завибрирует, и телефон завибрировал ровно в тот момент, когда ленту приподняли.

3

Мэтт выдохнул и, не глядя на экран, поднял руку — и в этот момент из кармана Софи заиграл рингтон.

Она вытащила телефон, посмотрела на экран и побледнела совсем иначе, чем бледнеют от горя.

— Ребят, — сказала она. — Ребят.

Она повернула экран.

В чате «Огры», вверху, где написано, сколько человек онлайн, горело: Лукас печатает…

Через секунду пришло сообщение.

Голосовое. Двадцать две секунды.

Они слушали его всемером, стоя у ленты, и из динамика орал Лукас, живой, злой, с шумом больницы за спиной:

— Мэтт, ты мне сорок раз звонил, ты чего?! Я в травме, мне руку зашивают, я на стекло упал, как дебил, у меня телефон в куртке остался, куртка в машине, я в машине никого не… — пауза, шорох, — …да не знаю я, где машина, я её у депо бросил! Кто-нибудь, заберите машину!

Он ещё что-то говорил, но Мэтт уже не слышал.

Он стоял у белой ленты, натянутой в трёх метрах от мокрых рельсов, за которой не было видно ничего, кроме темноты, и смотрел, как эта темнота очень медленно становится просто темнотой.

А потом обернулся к Софи, и Софи смотрела не на телефон, а на него, и в её глазах было то самое выражение — нежное и очень усталое, как в том сне, когда кофе не остывал.

— Мэтт, — сказала она очень тихо. — Что ты видел? Скажи мне, что именно ты видел.

Он открыл рот.

И понял, что не может ответить. Не потому, что не помнит. Потому, что там, за лентой, не было ничего, что можно описать.

Тетрадь «ПРАВДА» лежала у него под курткой, во внутреннем кармане. Он достал её, не обращая внимания на людей, и на последней странице, под строчкой «Значит, я — нет», дописал:

Лукас жив. Все живы.

Тогда почему их становится меньше?