Феликс

Он просидел в коридоре до тех пор, пока уборщица не попросила его уйти.

— Мальчик, — сказала она, — мне мыть надо.

Он встал, извинился, вышел на улицу. На улице уже стемнело. Он не помнил, как прошёл эти три часа.

Дома он первым делом достал из ящика упаковку. В ней было двадцать четыре таблетки. Должно было быть двадцать четыре. Он помнил, как открывал её в прошлый четверг и как сказал себе: «Это последняя». Он сказал это вслух, чтобы звучало серьёзнее.

В упаковке осталось тринадцать.

Он сел на пол и посчитал ещё раз. Тринадцать. В голове шевельнулась простая, чистая мысль: одиннадцать таблеток за шесть дней — это не так уж много. Люди пьют больше. Люди вообще пьют что попало.

Потом он посмотрел на бутылку. Бутылка была почти пустая, и он не помнил, чтобы вчера вечером она была почти пустой.

Он написал неизвестному номеру: «что тебе надо».

Ответ пришёл через секунду, будто там ждали.

    «Мне — ничего.»

    «Тебе — вспомнить.»

«вспомнить что»

     «Девять — это не очередь.»

     «Девять — это сколько вас было.»

     «Семь — это сколько осталось.»

Мэтт смотрел на эти строки, и в голове было тихо и очень ясно.

Он вытащил лист бумаги — первый попавшийся, в клетку, из-под старого проекта по истории, который он так и не написал. Взял ручку и вывел столбик.

Мэтт. Лукас. Софи. Эмилия. Бен. Аарон. Мира. Феликс.

Восемь.

Он посмотрел на столбик. Потом пересчитал, водя ручкой по каждому имени.

Восемь.

Тогда он вычеркнул себя.

Семь.

Семь — это сколько вас осталось. Без него.

Он сидел и смотрел на лист, и лист был абсолютно спокойный, клетчатый, обычный. За окном кто-то выгуливал собаку. Собака лаяла на что-то своё, собачье.

Он перевернул лист и написал на обороте, крупно, чтобы запомнить: «СЕМЬ — ЭТО Я ИХ СЧИТАЮ. НЕ ОНИ». Потом подумал и приписал: «позвонить врачу».

Доктор Брандт был у него в пропущенных четырежды.

Немец, пожилой, с мягким выговором, из-за которого слово «режим» звучало как приговор. Он вёл его с девятнадцати лет, после того самого случая, который Мэтт старался описывать как «ну, я немного перебрал».

Брандт всегда задавал одни и те же вопросы, и Мэтт всегда врал на них одинаково.

— Сон?

— Нормально.

— Сколько в неделю?

— Ну… по-разному.

— Мэтт.

—Доктор, я не считаю. Люди не считают. Это же не бухгалтерия.

Брандт тогда посмотрел на него поверх очков и сказал спокойно, без нажима, и от этого было хуже всего:

— Люди, у которых всё в порядке, не гордятся этим.

Мэтт набрал его. Гудки. Потом голосовое:

— Доктор, это Мэтт. Я… — он помолчал, слушая себя со стороны. — Я звоню, потому что мне кажется, что я теряю счёт время. Не в смысле скучаю. В смысле теряю. Часами.

Он сбросил. Потом стёр запись. Потом записал заново:

— Доктор, это Мэтт. Всё нормально, просто давно не заходил. Запишите меня.

Так было безопаснее.

В колледже всё было почти как всегда, и это было самое страшное.

Мадам Обер спрашивала про Столетнюю войну и сердилась, что никто не знает дат. Лукас снова подкидывал Мэтту записки. Софи снова называла его дебилом и снова садилась рядом. Бен принёс распечатки и молча положил на парту — уже не восемь копий, а семь, и никто не сказал об этом ни слова.

Аарон вёл себя так, будто ничего не случилось и одновременно случилось всё: он ходил с папкой, что-то записывал, кому-то звонил в коридоре, приглушив голос.

— Аарон, — сказал Мэтт, догнав его у лестницы. — Слушай. На кладбище завтра в сколько?

Аарон остановился. Обернулся.

— На какое кладбище?

— На какое… — Мэтт запнулся. — Ну на то. Куда ты договаривался. Цветы, ты говорил, мать Кайла не хочет…

— Мэтт. — Аарон смотрел на него очень внимательно, и в этом взгляде было что-то от Кайла, что-то врачебное, и Мэтту это не понравилось. — Ты был в пятницу в школе?

— Я был в церкви.

— В какой церкви?

— Аарон.

— Мэтт, я тебя спрашиваю не просто так. — Аарон понизил голос. — В пятницу ты не пришёл. Ты написал в чат, что плохо себя чувствуешь. Я ещё подумал, что это… — он подбирал слово, — …что это, в общем, понятно. Никто тебя не осуждал, все всё понимают.

— Я стоял там, — сказал Мэтт. — Пахло воском. Его мать держала меня за руки и говорила, что я был ему как брат.

Аарон молчал.

— Аарон, я не выдумываю.

— Я не сказал, что ты выдумываешь, — сказал Аарон очень мягко. — Я сказал, что тебя не было.

Он ушёл. Мэтт стоял на лестнице, и у него было ощущение, что пол под ногами стал чуть мягче, как бывает на льду.

В субботу он открыл галерею в телефоне.

Снимки шли ровно: вторник — проект, чьи-то ноги на столе, Софи с кофе. Среда — ничего. Четверг — ничего. Пятница — ничего. Суббота — скриншот, который он не помнил, чтобы делал, и всё.

Он никогда не был фотографом, но у него всегда было хоть что-то. Случайные кадры, чьи-то затылки, кофе, Эмилия, которая злится, что её снимают.

Между вторником и воскресеньем не было ничего.

Вечером Феликс позвонил сам.

— Мэтт? — голос был тихий, будто из-под одеяла. — Ты в порядке?

— Нормально.

— Ты мне вчера звонил. В три ночи.

Мэтт сел прямо.

— Я не звонил.

— Ты звонил, — сказал Феликс. — Одиннадцать минут. Я не спал, я взял.

— И что я говорил?

Пауза была длинная. Слишком длинная.

— Ты говорил, — Феликс сглотнул, это было слышно, — что вы все не настоящие. Что тебе надо проснуться. И что ты придумал нас всех, потому что тебе было слишком одиноко. — Он выдохнул. — Я думал, ты шутишь так. У тебя бывает этот.. этот юмор, от которого потом страшно. А потом ты заплакал и сбросил.

Мэтт смотрел в стену.

— Феликс, я этого не помню.

— Я понял, — сказал Феликс очень просто. — Я поэтому и говорю.

Он помолчал и добавил уже совсем тихо, так, что это было почти не слышно:

— Мэтт. Ты бы к врачу сходил. Пожалуйста.

— Хорошо, — сказал Мэтт. — Я схожу.

Он всегда говорил «хорошо».

В тот вечер он впервые за много дней не стал открывать бутылку.

Вместо этого он открыл чат с Кайлом.

Последнее сообщение от Кайла было во вторник, в 23:31: «Разбудите меня в семь, я разбужу всех остальных». Дальше шли его собственные сообщения. Все, кроме одного, он помнил.

«Кайл, ты где»

«Кайл»

«Кто-нибудь видел его»

«я иду к мосту»

А потом были другие. Он не помнил их совершенно. Они выглядели как бред, и в них был его стиль, его манера обрывать слова, его исправленная пунктуация — всё было его, кроме самой мысли.

«вы все не настоящие»

«я вас придумал чтобы не быть одному»

«я знаю что ты не ответишь потому что я тебя придумал»

«простите меня»

Он смотрел на эти строки в тёмной комнате, и единственное, что он чувствовал, было не ужас, а стыд — ровный, тёплый, знакомый стыд человека, который утром находит свои пьяные сообщения.

Он набрал: «Кайл, если ты это читаешь, ответь. Одно слово». Отправил.

Не отправлено. Нет сети — иконка была пустая, будто насмешливо.

Сеть появилась через минуту. Сообщение ушло. Под ним ничего не появилось. Ни галочки, ни прочтения.

Феликс пропал в четверг.

Он и раньше опаздывал, он всю жизнь опаздывал, но всегда приходил: с кофе, с извинениями, с подачками. В четверг он не пришёл ни на первый урок, ни на второй. В чате он появился в 10:40 и написал: «я сегодня дома, простите», и больше ничего.

Софи написала: «Что-то случилось?»

Он не ответил.

В час дня Мэтт увидел его стаканчик.

Он стоял на бордюре у перекрёстка в двух кварталах от колледжа — тот самый картонный стаканчик с коричневой картонкой вместо держателя, о котором Феликс всегда говорил, что «держатель — это для богатых». Стаканчик лежал на боку, и кофе вытек, и от него по асфальту шла тёмная дорожка, уже подсохшая по краям.

Мэтт не помнил, как остановился. Не помнил, как поднял стаканчик.

Помнил, что дальше стало очень громко и одновременно очень тихо — как будто кто-то выключил звук, но не до конца. Виск, тормоза, крик, и этот виск, длинный, режущий, который не хотел заканчиваться.

Помнил людей. Помнил, что кто-то бежал.

Помнил, что видел кроссовок на асфальте, лежащий отдельно, боком, с неразвязанным шнурком.

Помнил, что кто-то держал его за плечи и говорил: «Не смотри. Не смотри, пожалуйста».

Помнил, что подумал: это же я говорил это в церкви, только тогда говорила мадам Обер, и тогда это было по-французски.

Он не помнил, как оказался дома.

Телефон лежал в кармане. Экран горел.

6

Мэтт смотрел на цифру, и в голове у него было две мысли одновременно, и обе были правдой.

Первая: Феликс умер. И это началось тогда, у моста, и теперь это добралось до Феликса, и дальше будет Софи, или Лукас, или Эмилия, или все они, по одному, семь, шесть, пять.

Вторая: он не видел лица. Он не видел лица — снова.

Он стоял посреди своей комнаты и понимал, что не может вспомнить, где именно это случилось. Не может вспомнить улицу. Не может вспомнить, кто держал его за плечи.

И ещё он понимал, что стаканчик с кофе был на боку и кофе вытек, а потом подсох, а сухой кофе на асфальте не появляется за минуту.

Он не стал записывать это на лист. Он просто подошёл к столу и налил себе, и в этот раз, чтобы доказать себе, что он в порядке, он не стал пить, а поставил стакан ровно посередине стола и сел напротив.

Он просидел так до утра, глядя на полный стакан и на телефон рядом.

Ни один из них не изменился за ночь.

А в шесть утра сотовый мигнул — не сообщением. Уведомлением.

Напоминание: пятница, 11:00 — приём, доктор Брандт.

Мэтт прочитал его дважды и понял, что звонил доктору сам, шесть дней назад, и совершенно этого не помнит.