Глава 3. Список стертых

В приемной куратора сидели трое, и все трое молчали.

Дрейвен знал их в лицо и не знал по именам, потому что Гончие друг с другом не знакомятся. Смысла нет: через год половина сменится, а вторая половина не вспомнит, что была первая. Один чистил ногти рунным ключом. Второй спал сидя, ровно и глубоко, как спят те, кто научился спать где придется. Третий смотрел в стену напротив, и в стене не было ничего, кроме стены.

Дрейвен сел четвертым и стал ждать.

Коллегия Гончих занимала верхний ярус Развилки, там, где дождь превращался в чистый конденсат и стекал по прозрачным стенам, за которыми в вечной ночи горели створы Врат. Семь колец света, семь дорог в семь миров, и станция-узел между ними, старая, как сам Трибунал.

Отсюда, сверху, было видно, как из шестого створа выходит баржа: длинная, неповоротливая, без окон, с эскортом из двух катеров. Она шла медленно и тяжело, будто набитая доверху.

Дрейвен смотрел на нее, пока она не ушла за край стены.

Он не спал вторые сутки. Чип жег нагрудный карман сильнее, чем печать наруч. Дважды за ночь он пробовал вскрыть его на своем терминале, и дважды рунная защита закрывалась наглухо, требуя ключ, которого у него не было.

Дверь открылась. Вышел четвертый, которого Дрейвен не видел входящим, и прошел мимо, глядя перед собой. Лицо у него было спокойное и пустое, как выметенная площадка.

— Айронскай, — сказал голос из ниши.

Куратор Сельма Вейл ждала его за столом из черного стекла.

Худая, прямая, с седой прядью, убранной за ухо, и глазами цвета остывшего олова. За восемь лет Дрейвен ни разу не видел, чтобы она моргала чаще, чем нужно. На столе у нее не лежало ничего лишнего: рунный планшет, стакан воды, из которого она никогда не пила при подчиненных, и закрытый ящик под правой рукой.

Дрейвен положил ствол на стол рукоятью к ней, как требовал устав, и остался стоять.

— Ренн ушел, — сказала Вейл вместо приветствия.

Не вопрос.

— Печать зафиксировала контакт и разрыв. Восемь лет чистых захватов, Гончий, и вдруг осечка. Что он тебе сказал?

— Врал, что мог, — сказал Дрейвен. — Тянул время. Ушел через аварийный люк на нижние ярусы.

— Что именно он говорил?

— Что Трибунал пишет приговоры произвольно. Что печать съедает носителя. Обычное.

Вейл смотрела на него долго. Слишком долго.

Дрейвен стоял и держал лицо и одновременно с некоторым удивлением отмечал, что врет куратору первый раз за всю жизнь, какую помнит, и что это оказалось нетрудно. Пальцы правой руки на секунду дернулись к нагрудному карману, и он их остановил.

— Дайте метку, — сказал он. — Верну за сутки.

— Ренн больше не твоя забота.

— Он мой провал.

— Он больше не твоя забота, — повторила Вейл ровно, и что-то в этой ровности было такое, отчего Дрейвен не стал спрашивать во второй раз.

Она открыла ящик под правой рукой, но достала не оттуда: достала из планшета жетон-руну и толкнула его по столу. Жетон был теплый на ощупь, как всегда, и лег в ладонь ровно.

— Новая цель. Приоритет выше всех, что у тебя были. Гриф «стерт».

Дрейвен посмотрел на жетон.

По уставу на метке цели всегда была хоть строчка: имя, мир, за что приговорен. Он видел за восемь лет сто восемь таких, и на каждой что-то было написано.

Здесь не было ничего. Только код, «Тень-девять», и пустое поле там, где полагалось быть лицу.

— Досье, — сказал он.

— Нет досье.

— На метке всегда есть хоть строчка.

— Цель под грифом «стерт», Гончий. — Вейл сложила руки на столе. — Официально этого человека никогда не существовало. Ты возьмешь его, приведешь печать в контакт, и все. Дальше не твоя работа.

— Как я его опознаю без лица?

— Печать опознает.

— А если рядом будет второй?

— Второго не будет, — сказала Вейл, и Дрейвену показалось, что она сказала это чуть быстрее, чем говорила все остальное.

Он повертел жетон в пальцах.

— За что он приговорен?

Впервые за восемь лет Вейл моргнула.

Это длилось долю секунды, и Дрейвен, который восемь лет читал по чужим лицам, куда человек побежит, поймал это и не понял, что поймал.

— С каких пор гончие спрашивают «за что»? — тихо сказала она.

— С сегодняшнего.

— Это Ренн тебе в голову залез. — Вейл придвинула ствол обратно к нему через стол. — Забудь. Печать все решит за тебя, как решала всегда. Ступай.

Он взял ствол.

У двери он обернулся.

Вейл сидела в той же позе, прямо, руки на столе, и смотрела не на него, а на закрытый ящик под правой рукой. Пальцы у нее лежали на крышке.

Он не пошел на нижние ярусы за Ренном.

Он пошел к Мышу.

В брюхе станции не было дождя, потому что туда не доходила вода: она вся собиралась выше и уходила в стоки, а сюда добирался только запах сырости, ржавчины и разогретого масла. Свет тут держали на четверти, чтобы не платить. Коридоры шли вкривь, потому что их прорезали позже, чем строили станцию, и прорезали те, кому надо было пройти, а не те, кто чертил.

Мастерская Мыша была третьей от развилки, за дверью без вывески.

Внутри стоял хаос, в котором старик ориентировался лучше, чем зрячий в чистой комнате: списанные сервоприводы, вскрытые кожухи, коробки с рунными ядрами сомнительного происхождения, и все это в три яруса, и между ярусами проходы шириной в человека боком.

Мышь был стар, полуслеп и брал за работу не деньгами, а секретами.

— Гончий, — сказал он, не поднимая головы от верстака. — По звуку узнал. Вы все ходите одинаково, будто пол вам должен.

— Мне надо вскрыть чип.

— Всем надо. — Мышь отложил работу и протянул руку. — Цена прежняя.

— Знаю.

— Не знаешь. — Старик усмехнулся. — Прежняя цена это один секрет, который стоит того, чтобы я его хранил. Не «у соседа течет труба». Давай сначала секрет, потом чип.

Дрейвен подумал.

— В ангаре семнадцать, на грузовом ярусе, стоит контейнер с вырезанным замком, — сказал он. — Изнутри на стене сорок с лишним имен, процарапанных гвоздем. Люди пишут себя на стене, пока их везут.

Мышь очень медленно снял очки.

— Куда везут?

— Не знаю.

— Хороший секрет, — сказал старик. — Плохой, но хороший. Давай чип.

Он вертел его в пальцах долго, поднося к самым глазам, потом нюхал, потом стучал ногтем.

— Где ты это взял, Гончий? — сказал он наконец. — Это не память. Это осколок. Кусок чьей-то жизни, вырезанный и запечатанный, чтобы не сгнил. Такие делают, когда хотят сохранить то, что Трибунал собирается стереть.

— Открыть можешь?

— Могу. Замок на нем не рунный, а старый, ручной, виндхолльской работы, у нас такие лет пятнадцать как не делают. — Мышь полез в ящик за оправкой и не заметил, как Дрейвен остановился посреди мастерской. — Смотри, если решился. Только потом не говори, что я не предупреждал.

Он вставил чип в проектор.

Воздух над столом дрогнул, свернулся, и над рунным ядром встало изображение, дрожащее и выцветшее, как сон под утро.

Небо цвета остывшего железа.

Черные шпили города на скале, целые, не обгорелые, с дымками над крышами. Ветер: его было видно по тому, как шла трава на краю.

И двое мальчишек на обрыве. Старший, лет двенадцати, с упрямым подбородком, которого Дрейвен не мог не узнать, потому что видел его каждое утро в зеркале. Младший, светловолосый, лет восьми, вцепившийся в руку старшего обеими руками.

У старшего в свободной руке был нож.

«Дрейвен, — звал младший в записи, и голос ломался на ветру. — Дрейвен, обещай, что не бросишь. Обещай, что придешь, если меня заберут».

«Приду, Кассель, — отвечал мальчишка из зеркала. — Всегда приду. Мы Айронскаи. Нас двое, и нас никому не разнять».

Проекция мигнула и погасла.

В брюхе станции стало очень тихо. Где-то за три коридора капало.

Дрейвен стоял и держался за край верстака.

Он не заплакал и не сел, и вообще ничего не сделал такого, о чем потом можно было бы рассказать. Просто в груди, в том месте, где восемь лет было ровно и пусто, что-то сдвинулось, как сдвигается снег на крыше перед тем, как сойти.

Кассель.

Слово легло в грудь так, будто и не уходило никогда. Только пряталось под пеплом.

— Еще раз, — сказал он.

— Гончий.

— Еще раз. С начала.

Мышь пожал плечами и запустил снова.

Небо. Шпили. Ветер по траве. Двое на краю.

Дрейвен смотрел теперь не на лица. Он смотрел так, как смотрел восемь лет на записи с камер грузовых ярусов, когда искал, за какой угол ушел человек: не на главное, а на края.

И увидел.

У младшего левая рука была в крови. Не в ране, не в ссадине: кровь шла из аккуратного длинного пореза на тыльной стороне кисти, свежего, и мальчишка держал руку на отлете, чтобы не запачкать куртку. У старшего левая рука была такая же.

И нож в правой руке старшего был мокрый.

— Стой, — сказал Дрейвен. — Верни на пять ударов.

Мышь вернул.

Порезы были не случайные. Они шли ровно, одинаково, от косточки к запястью, с двумя короткими зарубками поперек. Одинаковый рисунок на двух руках, и он был явно не дорисован: линия обрывалась там, где должна была идти дальше.

Половина. И вторая половина.

— Что это? — спросил Дрейвен.

— Порезались, — сказал Мышь.

— Они порезались одинаково.

Старик подался к проекции, поднеся к ней очки, и долго молчал.

— Это виндхолльское, — сказал он наконец. — Я такое видел на руках у стариков в порту, давно, когда еще видел. Там у них детям резали зарубку. Двое режут друг другу одну на двоих: тебе половина, мне половина. Как имя, только на руке.

Дрейвен опустил глаза на свою левую кисть.

Восемь лет ее закрывал наруч. Он снял его один раз в год, по уставу, для осмотра, и ни разу не посмотрел на то, что под ним. Не потому, что боялся: просто там не на что было смотреть.

Он расстегнул ремешок и сдвинул металл вверх, к локтю.

Под наручем, на тыльной стороне кисти, шел старый белый шрам. От косточки к запястью, с двумя короткими зарубками поперек, и линия обрывалась там, где должна была идти дальше.

— Ну вот, — тихо сказал Мышь. — А ты спрашиваешь, что это.

Проекция мигнула и оборвалась на середине кадра.

— Дальше нет? — спросил Дрейвен.

— Дальше отрезано. — Мышь постучал ногтем по чипу. — Тут еще секунд двадцать было, и их сняли. Аккуратно сняли, не по-нашему. Кто-то не хотел, чтобы ты досмотрел до конца.

— Тут еще координаты, — хрипло сказал Мышь, глядя на него теперь с чем-то вроде жалости. — Мир на самом дне седьмого створа. Гиблое место, туда возят только тех, кого хотят потерять навсегда.

Дрейвен молча положил на верстак жетон-руну.

Старик сверился с рунной картой, потом с жетоном, потом опять с картой, и осекся.

— Гончий, — сказал он. — Это те же координаты. Твоя «Тень-девять» и мальчишка с этого чипа в одной точке.

— Я понял.

— Ты не понял. — Мышь придвинулся ближе, и полуслепые глаза у него сделались очень внимательные. — Тебе не просто дали цель рядом с братом. Тебе дали цель, и это твой брат. Так не совпадает, парень. Так подписывают.

Дрейвен восемь лет не спрашивал «за что». И только сейчас понял почему.

Печать съедала не только долг. Она съедала имена.

— Ты знаешь, что бывает с гончими, которые идут против метки? — тихо спросил Мышь. — Печать не прощает. Дойдешь до полпути, и она сожжет тебя изнутри быстрее, чем ты успеешь пожалеть.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь, — сказал старик. — Я видел одного. Он дошел до трети.

Дрейвен забрал чип и жетон и вернул ствол в кобуру.

— Если кто спросит, я у тебя не был.

— У меня никто не был, — сказал Мышь. — Я тут вообще один сижу сорок лет.

Дрейвен уже был в дверях, когда старик окликнул его.

— Гончий. Рукав.

Дрейвен остановился. Из-под манжеты пробивалось молочное.

— Я знаю, — сказал он. — Раздел девятый. Сдать вместе с носителем.

— Раздел девятый ты знаешь, а ставку не знаешь. — Мышь опять надел очки и взялся за свою мелкую работу. — Тому, кто приведет белого, платят половину его собственной ставки. Половину твоей, парень. Ты восемь лет ходишь по нижним ярусам, тебя тут каждый второй в лицо помнит, и каждый второй считать умеет.

— Спасибо.

— Не благодари. — Мышь не поднял головы. — Куртку застегни и иди по правой стороне, там лампы битые.

Дрейвен застегнулся до горла и пошел к нижним причалам по правой стороне, где были битые лампы.

Там в дожде грелись контрабандные челноки, ходившие туда, куда не ходили баржи.