Глава 2. Плата за имя

— Ты долго тут торчать собрался?

Дрейвен не обернулся. Он стоял на колене у погрузочного крана, держал чип на раскрытой ладони и смотрел на него уже третью минуту, как смотрят на насекомое, которое неизвестно, кусается или нет.

Голос принадлежал Кроту, диспетчеру ангарного блока: сутулому мужику с висящим животом и вечно мокрым воротом, который за взятку закрывал глаза на что угодно, но ровно до тех пор, пока это не начинало привлекать внимание Трибунала.

— Уже ухожу, — сказал Дрейвен и сжал чип в кулаке.

— Вот и вали. Через час тут будет патруль чистки. — Крот сплюнул на бетон, помолчал и добавил другим голосом, потише: — Слышь, Гончий. Он в люк ушел, да?

— Ушел.

— За двадцать лет впервые вижу, чтоб от вашего брата кто-то ушел, — сказал Крот. — Я, наверное, до вечера буду вспоминать и радоваться, а потом испугаюсь.

Он ушел в будку и опустил жалюзи.

Дрейвен поднялся.

Ангар семнадцать тонул в сером свете утра. Дождь все так же барабанил по ребристому потолку, сбегал по стеклам рубки, собирался в лужи на полу, и в лужах дрожали отражения дежурных ламп. Штабель контейнеров с чужого мира стоял как стоял. За третьим от края на бетоне темнело мокрое пятно там, где Ренн держался за левый бок.

Дрейвен посмотрел на пятно и вдруг поймал себя на том, что запоминает его нарочно, будто боится, что оно исчезнет.

Восемь лет он не возвращался пустым. Ни разу. Он не знал, что при этом полагается чувствовать, и обнаружил, что чувствует раздражение, как от занозы: не больно, но лезет в мысли и мешает делать все остальное.

Он вышел наружу, под дождь.

Порт «Излом» жил обычной жизнью. Над головой уходили в мокрое небо грузовики, оставляя в куполе дрожащие дыры света. У пирсов разгружали руду с окраинных систем, и рудная пыль оседала на плечи всем, кто проходил мимо, так что к полудню половина яруса ходила рыжая. Через громкую связь диспетчерша сорванным голосом ругала кого-то за неправильную стыковку и одновременно требовала, чтобы ей принесли чай.

Никто не смотрел на Дрейвена. Точнее, смотрели все, но так, как смотрят на столб или на висящий кабель: увидели, обошли, забыли. Нашивка Гончего работала лучше любого оружия. Восемь лет он ходил в пустом коридоре, который двигался вместе с ним.

Наверху, за куполом, в вечной ночи горели створы Врат. Семь колец света, семь дорог в семь миров, и станция-узел между ними, старая, как сам Трибунал. Отсюда, снизу, кольца казались обручами на бочке, стягивающими то, что иначе развалилось бы.

Дрейвен поднялся на свой ярус.

Каморка Гончего полагалась одна на человека, и она была одинаковая у всех: койка, шкаф, стол с терминалом, крюк для куртки. За восемь лет он не повесил на стену ничего. Он никогда об этом не задумывался, а сейчас, войдя, зачем-то оглядел стены и подумал, что комната похожа на камеру, которую только что освободили и еще не заняли.

Он сел, воткнул чип в разъем терминала и положил рядом наруч.

Экран моргнул. Пошла строка запроса, потом вторая, потом на месте обеих встала рунная петля: тугая, черная, свернувшаяся сама в себя. Терминал честно доложил, что защита требует ключ.

Дрейвен попробовал ключом Гончего. Петля затянулась туже.

Он попробовал служебным кодом Коллегии, который знал наизусть и никогда не применял не по делу. Петля затянулась так, что экран пошел рябью, и терминал вежливо сообщил, что попытка зафиксирована в общем журнале.

— Ну и пожалуйста, — сказал Дрейвен вслух.

Он выдернул чип и посмотрел на него на просвет. Плоская пластина, размером с ноготь, с косым сколом на углу. Ничего особенного. Такие вставляют в детские игрушки на нижних ярусах.

И тогда печать взяла плату.

Он успел почувствовать, как наруч холодеет: не жар, не боль, а именно холод, ровный и деловитый, будто к запястью приложили монету, вынутую из снега. Холод прошел выше локтя, к плечу, к затылку. Дрейвен зажмурился.

Это длилось три или четыре секунды.

Когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Комната, стол, чип в пальцах, дождь по обшивке. Он сидел и ждал, что поймет, чего лишился, и не понимал, потому что понимать было нечем: у дырки нет краев.

Он потянулся к терминалу и открыл свой служебный лист. Просто чтобы что-нибудь делать.

Закрытых дел: сто восемь.

Дрейвен смотрел на цифру и вдруг подумал, что за восемь лет ни разу ее не открывал. Гончие не считают. Считать значит помнить.

Он начал листать. Строки шли одна за другой: дата, сектор, код метки, отметка «исполнено». Имен не было. Имена в служебном листе не пишут, их пишут в приговорах, а приговоры Гончему не показывают.

Он листал и пробовал вспомнить хоть одно лицо.

Сто восемь строк. Восемь лет. Ни одного лица.

В брюхе станции, тремя ярусами ниже ремонтного дока, среди списанных сервоприводов и краденых рунных ядер, сидел старик по кличке Мышь. Он был полуслеп, брал за работу не деньгами, а секретами, и вскрывал то, что не вскрывалось.

Дрейвен подумал о нем и отложил эту мысль в сторону, как откладывают нож, который еще не решил, доставать или нет. К Мышу ходят те, кому надо спрятаться от Трибунала. Гончий, идущий к Мышу, это уже полдороги до собственной метки.

Он выключил терминал, взял куртку и вышел.

Забегаловка на нижнем ярусе называлась «Шрамы и шрапнель» и стояла напротив ремонтного дока, так что половина посетителей приходила туда прямо в робе, а вторая половина в робе уходила. Внутри воняло пережженным маслом и синтетическим кофе. Дрейвен сел в дальний угол, спиной к стене, как садился всегда.

К нему подошла официантка: молодая, с обожженной левой кистью, забинтованной кое-как, и с полотенцем, заткнутым за пояс.

— Кофе, — сказал Дрейвен.

— Кофе у нас нет, у нас порошок и надежда. — Она поставила перед ним мутный стакан. — Ты как местные, пялишься в чип и ничего вокруг не видишь.

— А какие тут местные?

— Такие. — Она кивнула на зал. — Полдока сидит и в чипы пялится. Каждый второй ждет вестей с дома, а дома ни у кого нет.

Дрейвен поднял глаза.

— Что ты знаешь о Виндхолле?

Полотенце в ее руке остановилось.

Она не побледнела и не отшатнулась. Она сделала другое: взяла тряпку и принялась тереть стойку, хотя стойка была чистая, и терла ее секунд десять, глядя вниз.

— Ничего, — сказала она. — И тебе советую.

— Я заплачу.

— Я сказала, ничего.

— Ты соврала быстрее, чем подумала, — сказал Дрейвен. — Значит, слышала.

Она наконец посмотрела на него, и во взгляде было не столько злости, сколько усталости.

— Слушай, — сказала она тихо. — У меня тут по вечерам сидят люди с семи миров. Я за четыре года наслушалась всякого. Есть слова, которые говорят громко, а есть слова, после которых человек оглядывается на дверь. Твое из вторых. Я не знаю, что это. Я знаю, что оно из вторых. Все, я пошла, у меня шестой стол.

Она отошла.

Дрейвен допил, оставил кредиты на столе, встал и вышел под дождь.

Он поднялся на два пролета, свернул к галерее и остановился.

Он не помнил, где был.

Мысль пришла спокойно, без страха, как приходит мысль, что забыл выключить свет. Вот он стоит на галерее. Вот дождь. Он вышел откуда-то и куда-то шел. Куда шел, он знал: к переходу на верхний ярус. Откуда вышел, не знал.

Дрейвен постоял, потом развернулся и пошел назад.

В забегаловке ничего не изменилось. Тот же чад, тот же шум, тот же его собственный стакан, еще не убранный, с кредитами рядом.

Официантка шла с подносом. Он поймал ее взгляд.

Она посмотрела на него ровно так, как смотрят на человека, который вошел в дверь минуту назад. Без узнавания. Без раздражения. Никак.

— Свободных мест нет, — сказала она на ходу. — Через полчаса будет у окна.

— Мы с тобой говорили, — сказал Дрейвен.

— Не говорили.

— Двадцать минут назад. Вон мой стакан.

Она посмотрела на стакан, потом на него, и на секунду в ее лице проступило что-то тревожное, будто у нее самой съехала половица под ногой.

— Слушай, — сказала она осторожно, как говорят с пьяными. — Может, ты и говорил. У меня за смену двести человек. Я тебя не помню, и, если честно, тебя тут никто не помнит, вон посмотри. Ты вообще не из тех, кого запоминают.

Он посмотрел, куда она кивнула.

Зал был полон. Полсотни человек, и половина сидела к нему лицом. Ни один не поднял головы.

Дрейвен вышел, не сказав больше ни слова.

На галерее у третьего створа стояла очередь.

Ее ставили каждое утро: переселенцы с окраинных систем, с мешками, с детьми, с бумагами, свернутыми в трубку и зажатыми под мышкой, чтобы не размокли. Створ работал по расписанию, распорядитель выкликал номера, и очередь двигалась короткими рывками, как гусеница.

Дрейвен встал у перил и смотрел на них минуту.

Женщина впереди очереди в третий раз пересчитывала своих: раз, два, три, четыре, и потом опять раз, два, три, четыре, и каждый раз оглядывалась на дверь, откуда пришли, будто оттуда мог выйти пятый.

Он поймал себя на том, что не может отвести глаз, и не понял почему.

Он поднимался на верхний ярус пешком, хотя работали подъемники, и на восьмом пролете печать ударила во второй раз.

Не холодом. Образом.

Он привалился к перилам и увидел женское лицо. Немолодое, тяжелое, с широкой челюстью, и оно было размыто, будто он смотрел на него сквозь толщу воды. Губы шевелились. Звука не было. Женщина что-то говорила ему, терпеливо и сердито, как говорят с ребенком, который в третий раз лезет туда, куда лезть не надо, и одна ее рука была поднята, и на кисти блестело что-то белое, какие-то наросты или пятна.

И вместе с лицом пришло слово. Не голосом. Просто встало в голове готовое, как встает собственное имя, когда тебя спрашивают.

Айра.

Дрейвен разжал пальцы на перилах. Ладонь свело.

— Айра, — сказал он вслух, пробуя, и это ничего не дало: слово было чужое, как поднятый на дороге ключ от неизвестного дома.

Он не знал ни одной женщины по имени Айра. Он вообще не знал ни одной женщины дольше суток.

На верхнем ярусе дождя не было.

Тут вода не сочилась, а стекала по прозрачным стенам чистым конденсатом, и за стенами в вечной ночи горели створы Врат, семь колец, и свет от них ложился на пол коридора ровными кольцами, через которые Дрейвен шел, как через лужи.

Он остановился у служебного терминала в нише перед диспетчерской.

Терминал Коллегии знал куда больше терминала в каморке. По уставу Гончий имел право запрашивать все, что касалось дела. Дела у него сейчас не было: заказ провален, отчет не сдан, метка снята.

Дрейвен приложил наруч и набрал одно слово.

ВИНДХОЛЛ.

Экран думал дольше, чем должен был. Три секунды. Пять. Гончий, простоявший восемь лет над такими экранами, знал, что запрос по пустому слову возвращается мгновенно.

Потом встала строка.

«Совпадений нет. Термин в реестрах отсутствует. Запрос зафиксирован. Идентификатор Гончего передан».

Дрейвен смотрел на нее и медленно опускал руку.

Наруч под рукавом нагрелся. Не жаром цели, не белым огнем, а служебным теплом, тем самым, которым Коллегия восемь лет вызывала его к себе, и в кость толкнулось короткое, сухое, без выражения:

«Гончему Айронскаю. Немедленно. Куратор ждет».