Глава 3. Гарпун под сердце
— Уходим! — крикнула Ника, хотя понятия не имела, как управляют драконом.
«Держись за меня. Просто держись».
Мир снова стал светом и болью, но на этот раз Ника не потеряла себя.
Через золотой узор на руке в нее хлынули ощущения корабля, и они были ее ощущениями. Она чувствовала звезды как течения: где гуще, где реже, где тянет вбок. Чувствовала крылья, разворачивающиеся за бортом в черной пустоте, и это было как расправить затекшие плечи после долгой смены, только плечи были длиной в двести метров.
И чувствовала гарпун Корвуса. Как копье, летящее ей в спину.
Иса рванула вбок.
Гарпун прошел впритирку, лязгнув по чешуе борта, и Ника ойкнула от короткой, чужой и одновременно своей боли под ребрами. Она успела разглядеть его в тот миг, когда он уходил мимо: черное зазубренное древко в руку толщиной, длиной с палубу, а у самого острия четыре узкие прорези, будто прорубленные зубилом.
Зачем гарпуну прорези, Ника не поняла и подумать об этом не успела.
— Ты ранена!
«Царапина».
— У тебя борт вспорот!
«Ника, у меня борт в четыре ладони толщиной, а вспорото на одну. Я триста лет не летала». Иса завалилась в новый вираж, уходя от второго залпа. «Мышцы забыли крыло, сердце бьется вполсилы. А он свеж и голоден. Впереди туманность. Звездные Ясли. Там нас не возьмут прицелом».
Туманность росла впереди: исполинское облако багрового и золотого света, в котором, как рыбы в мутной воде, ходили молодые звезды.
Иса неслась к нему из последних сил, и Ника, слитая с драконом, чувствовала каждый ее надрыв. Как рвется дыхание. Как отзывается болью старый, отвыкший от полета хребет. Как на третьем вираже что-то коротко и нехорошо щелкает в основании левого крыла.
Позади, неотступно и ровно, без единого лишнего движения, шел драконобоец. Как гончая за подранком, которому некуда деться.
Ника поймала себя на том, что различает его без всяких приборов.
Она не видела драконобойца глазами, тут вообще нечем было видеть, палуба под ней была глухая. Но через связь он присутствовал: тяжелое, плотное пятно в четырех километрах позади и чуть выше, и это пятно шло с ней в ногу, повторяя каждый ее рывок с задержкой в полторы секунды. Ника попробовала обмануть его, качнув в одну сторону и уйдя в другую. Пятно качнулось вместе с ней.
«Не трать силы», сказала Иса. «Он держал в прицеле мою мать, а она была быстрее меня вдвое».
— Почему он не стреляет? — спросила Ника через минуту. — Он же может. Он в упор может.
«Может».
— Так почему?
«Потому что ему не нужен мертвый груз».
В голове у Ники, и, судя по тому, как дернулась Иса, в голове дракона тоже, раздался новый голос. Сухой, спокойный, будто человек зачитывал накладную.
— Объект девять. И сердце при нем. Надо же.
Ника вздрогнула так, что чуть не разорвала связь.
— Триста лет, — продолжал голос без всякой злобы, и от этого делалось только страшнее. — Я думал, последняя матка сгнила в доке. А она, оказывается, просто ждала девчонку с подходящей кровью.
— Какая еще матка? — Ника поймала себя на том, что кричит вслух в пустоту палубы.
— Дорн, Вероника, — сказал голос, будто листая страницу. — Двадцать шесть лет, четвертый жилой, разделочная. Долг Картелю сто тысяч, срок до зимы. Брат в клинике на Ржавом Поясе, порок клапана, операция не оплачена. — Пауза. — Я не запугиваю. Я показываю, что мне не надо ничего выяснять. Мне надо только договориться.
Ника молчала.
«Он знает», глухо сказала Иса. «Он знает, почему меня нельзя резать на общих основаниях. Почему Гелион опечатал меня отдельно и стерег триста лет вместо того, чтобы пустить на киль».
— А ты? — сказала Ника. — Ты знаешь?
«Я знаю. Спускайся».
Свет внутри корабля сместился, палуба под Никой открылась мягкими створками, и она увидела то, чего не увидела за восемь часов с фонарем, потому что до этого места просто не добралась.
Ниже сердца, в теплой золотой колыбели, лежала горсть крохотных, тускло мерцающих искр.
Их было семь.
Они спали, как спала сама Иса, и от каждой тянулась тонкая ниточка света к большому сердцу.
«Яйца», прошептала Иса, и в этом слове было все: три века одиночества и вся надежда вымершего рода. «Последняя кладка звездных вьюрнов. Я не просто уснула, Ника. Я уснула с кладкой под сердцем».
— Как долго они так лежат?
«Триста лет. Они не растут во сне, они ждут. Каждая берет от меня по капле в сутки, и я триста лет отдавала эти капли и потому не могла проснуться сама». Пауза. «Я последняя, кто может вернуть небу крылья. Вот что ему нужно. Не броня. Семя моего рода, чтобы разводить нас в неволе. На убой».
Семь искр.
Ника смотрела на них, и в горле пересохло.
Целый народ, крылатый, вольный, дышащий звездами, уместился в горсти света под сердцем умирающего от старости дракона. И этот народ Корвус собирался вывести на свет только затем, чтобы снова пустить под резак. Конвейер за конвейером, век за веком, пока хватит маток.
— Сколько ты еще проживешь? — спросила Ника.
«Не знаю. Немного».
— Иса.
«Лет пять. Может, десять, если не летать». Свет качнулся. «Я не молодая, Ника. Я старая даже по нашим меркам, а по вашим я старше вашей письменности. Я и легла-то в спячку потому, что понимала: сама я кладку не выведу, мне не хватит. Мне нужен был кто-то живой рядом».
Что-то в Нике, до этой секунды честно считавшей минуты до избавления от навязанной связи, вдруг встало намертво.
Она подумала про Сташека. Про его бледное лицо на больничной койке, про то, как он в прошлый раз пытался шутить, когда его увозили на процедуры, и как плохо у него это получалось. Про будущее, которого у мальчишки могло и не быть.
А потом посмотрела на семь спящих искр. Семь чужих детей, у которых будущего не было и подавно, если она сейчас струсит.
Всю жизнь Ника Дорн собирала себя из чужого лома. Из обрезков, из отходов, из того, что выбросили другие. Она умела из ничего сделать почти что угодно и никогда не задавалась вопросом, из чего именно.
— Хоть раз соберу что-то живое, — сказала она вслух, больше себе, чем дракону.
«Что?»
— Ничего. Иса, слушай меня.
Она встала. Голос больше не дрожал.
— Что нужно, чтобы ты полетела в полную силу?
«Ты. Целиком».
— Не поняла.
«Не ладонь. Все сердце». Иса говорила медленно, будто взвешивая каждое слово. «Открой мне себя до дна, ничего не пряча. Все, чего ты стыдишься, все, что ты никому не рассказывала, все, что ты сама про себя решила забыть. Тогда мы станем одним». Пауза. «Это больно. И назад дороги не будет уже совсем никакой».
— Плевать. Делай.
«Ника».
— Делай, я сказала!
Золотой узор вспыхнул и пополз выше: по плечу, по ключице, по шее, к самому сердцу.
Ника задохнулась.
На один страшный удар пульса она перестала быть человеком по имени Ника Дорн. Она стала крыльями. Стала чешуей, в которую триста лет били резаком. Стала семью спящими искрами и трехсотлетней тоской в темном доке.
А Иса стала ею. Ее долгами, ее братом, ее упрямством, ее полутора кредитами за белый нож из отвала, ее четырнадцатью годами, в которых кто-то должен был вырастить семилетнего.
Они увидели друг друга целиком, и ни одной из них не понравилось все, что она увидела, и обе остались.
И вьюрн взревел светом и рванул к туманности так, что звезды вытянулись в струны.
Корвус не стал догонять.
Ему это было и ни к чему.
— Крепкая девочка, — почти похвалил он. — Признаю, не ожидал. Жаль. Но у меня, видишь ли, есть страховка.
В веке-окне, поверх звезд, развернулась картинка с его борта.
Ника узнала ее раньше, чем поняла, и внутри все оборвалось.
Тесная каюта. Ребристая переборка. Испуганный подросток в больничной пижаме, светловолосый, длинный, сидит на полу, обхватив колени. И на его тонком запястье, из-под рукава, проступил золотистый узор, точь-в-точь такой же, как у нее.
Сташек.
У самого горла мальчишки висел, тихо гудя, разрядник ловчего.
— Оказывается, кровь у вас в роду вся подходящая, — ласково сказал Корвус. — Забрал прямо из палаты, три часа назад, никто и не пикнул. Так что один пилот у меня уже есть. Второй нужен мне только на металл.
— Не трогай его.
— Выбирай, сердце девятого объекта. Брат или кладка. — Пауза. — Считаю до трех.
Ника открыла рот, чтобы крикнуть первое, что просилось на язык: беру брата, режь яйца, мне плевать на твой вымерший род.
И не смогла выговорить ни звука.
Через связь в нее хлынул ужас Исы, древний, как сама туманность за бортом. Не страх смерти. Страх того, что после нее не останется вообще ничего живого с ее кровью, и что небо будет пустым уже навсегда, без всяких оговорок.
Ника ненавидела себя за то, что эта чужая боль внутри перевешивала. Хоть на мгновение, хоть на один удар сердца, но перевешивала родного брата, и остановить это было не в ее власти.
— Один, — начал отсчитывать Корвус.
«Не отвечай ему», прохрипела Иса, и Ника впервые услышала в ее голосе настоящую панику. «Он не ждет ответа. Он тянет время, чтобы навести орудие точнее. Уходи, немедленно, куда угодно, только...»
— Два.
И в ту же секунду, пока Ника, оглушенная, еще не успела сделать ни вдоха, главный гарпун Корвуса, длиной с целую палубу, зазубренный, выкованный из хребта чьей-то мертвой матери, сорвался с батареи и с воем вошел Исе точно под сердце.
Свет по стенам погас.