Глава 2. Вьюрн
Ника не помнила, чтобы приняла решение.
Помнила только, как ладонь сама легла на теплую дышащую стену, и мир вывернулся наизнанку.
Ангар, ловчие, абордажный бур, все смазалось в световую полосу. Желудок подскочил к горлу. На один нестерпимо долгий миг Ника ослепла, оглохла и перестала понимать, где кончается она и начинается корабль.
А потом наступила тишина. Настоящая, космическая, звенящая.
Она открыла глаза.
Стены вокруг светились ровно и спокойно, теплым золотом, как угли прогоревшего костра. Впереди, там, где у нормального корабля был бы мостик с приборной доской, не было ничего: только гладкая живая палуба и большое окно.
Нет. Не окно.
Веко.
Оно медленно приподнялось, и за ним развернулась россыпь незнакомых звезд.
— Где мы, — хрипло спросила Ника. Голос не слушался.
«Далеко», отозвался голос в ее голове. Теперь, без паники и лязга тревог, он звучал почти мягко. «За три пояса от Ржавого. Прыжок сквозь складку пространства. Здесь они нас не достанут. Пока».
Ника медленно опустилась на палубу, и та тут же чуть прогнулась, устраивая ее удобнее, как ладонь.
От этой заботы стало жутко.
— Ты корабль, — сказала она. — Корабли так не разговаривают.
«Я не корабль».
Свет по стенам колыхнулся, будто вздох. И Ника вдруг увидела, не глазами, а как-то иначе, через ладонь, все еще прижатую к теплой чешуе.
Она увидела громадные крылья, свернутые внутри корпуса, как паруса. Хребет, идущий сквозь все палубы, от носа до кормы. Сердце-кристалл, бьющееся глубоко в чреве. Ребра, между которыми она восемь часов ползала с фонарем и думала, что режет обшивку.
И над всем этим древний, усталый, нечеловечески огромный разум.
— Дракон, — прошептала она. — Ты дракон.
«Мой род звался вьюрнами. Звездными вьюрнами». Пауза. «Когда-то мы носили ваших предков между солнцами на своих спинах. Свободно, по уговору, крыло к крылу. Мы дышали вакуумом и пили свет звезд. Нас было много».
Голос надломился.
«Теперь я, кажется, одна».
Она рассказала не словами даже, а вспышками образов, от которых у Ники щипало в глазах.
Как люди, дорвавшись до звезд, сперва летали с вьюрнами в согласии, и это длилось шесть человеческих поколений. Как потом кто-то посчитал и вышло, что мертвый вьюрн выгоднее живого: из хребта идут несокрушимые кили, из жил сверхпроводники, из чешуи броня, которую не берет ни один резак. Как первые сделки заключали честно, с престарелыми, у которых уже не поднималось крыло. Как честных сделок хватило на двадцать лет.
Как построили первый драконобоец.
Как разработали иглу, которой вьюрна усыпляют, не повредив ни жилы.
Как «Гелион», тогда еще мелкая верфь на окраине, взял подряд на разделку и через сорок лет стал корпорацией, у которой свой флот, своя полиция и свои законы в четырех поясах.
Как небо, некогда полное живых крыльев, опустело.
Ника видела эти образы и узнавала их.
Она выросла на Ржавом Поясе, среди Костяных верфей. В двенадцать лет она таскала из разделочного отвала обрезки на продажу, и однажды вытащила из-под кучи шлака штуку, похожую на изогнутый белый нож в две ладони длиной. Отнесла старьевщику. Старьевщик покрутил, сказал: «Композит, копейки», и дал ей за него полтора кредита.
Это был зуб.
Ника лежала на палубе, смотрела в потолок и думала, что всю жизнь ходила по палубам, свитым из чьих-то хребтов, спала в каютах, обшитых чужой чешуей, ела в столовой, где столешницы были нарезаны поперек чьих-то ребер, и не знала, что под ногами у нее кладбище.
К горлу подкатило тяжелое.
— А ты? — тихо спросила она. — Ты как уцелела?
«Я уснула. Загнала себя в спячку глубже смерти, чтобы их приборы не отличили меня от трупа». Свет качнулся. «Триста лет пролежала в доках как груз. Ждала не пробуждения. Ждала того, чье сердце подойдет моему».
— Чье сердце?
«Пилота. Без живого сердца в рубке вьюрн не летает, только тлеет. Так устроено, и так было всегда, еще когда нас было много: мы даем крыло, вы даете тепло, и никто не может один». Пауза. «Они так и не поняли, почему объект девять не заводится ни от одного их реактора. Им нужен был не ток. Нужна была ты».
— Погоди, — сказала Ника. — Погоди-погоди.
Она попробовала сесть и обнаружила, что ладонь от стены не отрывается.
Пальцы держались сами, будто вросли. Ника дернула сильнее, потом уперлась второй рукой, потом рванула так, что в плече хрустнуло, и все равно ничего.
А под кожей, от запястья к локтю, проступал тонкий золотой узор. Новый. Которого утром не было.
Ника смотрела на него, и в ушах у нее нарастал ровный шум.
— Что это. Что ты со мной сделала.
«Связала. Прости».
— Что значит связала?
«Иначе мы оба остались бы в том ангаре ломом. Я не могла прыгнуть без пилота, а ты не могла выйти мимо ловчих». Голос был спокойный и очень усталый. «Теперь ты слышишь меня, а я тебя. Ты мое сердце, Ника Дорн, а я твои крылья».
— Развяжи.
«Нет».
— Не «нет», а развяжи!
«Ника. Я не отказываюсь. Я говорю: не могу». Пауза. «Это не замок и не сделка. Это ближе к тому, что бывает у вас, когда у женщины родится ребенок: назад не отыгрывается, даже если очень захотеть. Связь снимается только смертью одной из нас. Я не стану врать тебе с первого часа, чтобы ты не мучилась, а потом не узнала правду от чужих».
Ника сидела на палубе, прижатая собственной ладонью к теплой стене, и молчала.
Она умела считать. Она считала всю жизнь, с четырнадцати лет, с того дня, как осталась в общаге с семилетним братом на руках, и считала всегда быстро.
Она посчитала и сейчас.
Живой корабль, единственный в четырех поясах. Кристалл в трюме, за который на черном рынке дадут столько, что можно закрыть Картель дважды. Броня, которую не берет резак. Пятнадцать минут работы и до конца жизни ни у нее, ни у Сташека не будет ни одной проблемы, которую нельзя решить деньгами.
Она посчитала это все, аккуратно, до последнего кредита.
И ей стало так стыдно, как не было ни разу за двадцать шесть лет.
Потому что стена под ладонью была теплая, и она дышала, и Ника чувствовала это дыхание своим запястьем.
«Я знаю, о чем ты сейчас думала», сказала Иса.
— Знаю, что знаешь.
«Я не сержусь».
— А зря.
«Ника, я триста лет пролежала в доке, где мимо меня каждый день ходили люди и считали ровно то же самое. Разница между ними и тобой в том, что ты посчитала и не пошла за резаком». Свет тепло качнулся. «Меня зовут Иссавэйр. Ты можешь звать меня Иса».
Ника попробовала разозлиться и не смогла.
Вместо злости через связь в нее перетекло чужое чувство: не торжество хищника, поймавшего добычу, а тихое, огромное облегчение существа, которое триста лет пролежало в темноте наедине со своим страхом.
Иса боялась.
Иса все это время боялась, а теперь была не одна, и это оказалось сильнее любых слов.
Ника хотела огрызнуться, что не просила ни крыльев, ни имени, ни древних драконьих трагедий, что у нее своих долгов по горло. Хотела сказать, что на Ржавом Поясе у нее остался младший брат, Сташек, четырнадцати лет, с клапаном, который надо менять, и что она полезла в этот проклятый трюм именно за его операцией. Что связь эта ей даром не сдалась и что через семь недель зима.
Хотела и вместо этого вдруг, некстати, всхлипнула.
Потому что впервые за много месяцев рядом было что-то живое, что не просило денег и не смотрело на нее как на должника.
«Ты плачешь», тихо заметила Иса, не то с удивлением, не то с нежностью, какой Ника от металлических стен точно не ждала.
— Не дождешься, — буркнула Ника и вытерла лицо рукавом. — Просто пыль. Космическая.
«Разумеется».
— И вообще, я тебя купила. По массе лома. У меня печать.
«У тебя печать», согласилась Иса очень серьезно. «Я видела. Она стоит на моей описи под словом „падаль“».
Ника фыркнула и почувствовала, что ладонь отпустило.
Она отняла руку от стены, растерла запястье и посмотрела на золотой узор. Он никуда не делся. Он лежал под кожей ровным рисунком, похожим на схему чего-то очень сложного, и слабо теплился.
— И что теперь? — спросила Ника. — Куда мы летим?
«Никуда. Мы висим. Мне нужно время: я триста лет не расправляла крыло, у меня в мышцах песок». Пауза. «Потом я отвезу тебя, куда скажешь. Я не тюремщик, Ника. Ты можешь жить своей жизнью, а я буду ждать, сколько понадобится. Мне не привыкать ждать».
— А если я скажу: отвези меня обратно на Ржавый Пояс, я хочу к брату?
«Тогда я отвезу тебя на Ржавый Пояс».
— И тебя там разрежут.
«И меня там разрежут», спокойно подтвердила Иса.
Ника встала. Прошлась по палубе. Постояла у веко-окна, глядя на незнакомые звезды, которых на картах Ржавого Пояса не было ни одной.
— Ты специально, — сказала она наконец.
«Что специально?»
— Так отвечаешь. Чтобы я почувствовала себя сволочью.
«Я отвечаю правду. Если от правды ты чувствуешь себя сволочью, это не ко мне».
— Знаешь, — сказала Ника, — за триста лет в темноте ты не разучилась быть язвой.
«Я много тренировалась. Мысленно».
Ника хотела ответить что-то еще, но не успела.
Золотые звезды в веке-окне подернулись рябью. Иса вся напряглась, и Ника ощутила это как озноб по собственной спине, от копчика до затылка.
«Он нашел нас», выдохнул дракон. «Быстро. Слишком быстро».
— Кто?
«Ловчий. Их лучший. Тот, кто триста лет назад загнал в доки последних из моего рода. Люди зовут его Корвус».
В голосе Исы впервые прорезался настоящий, стылый страх.
«Он не берет добычу живой, Ника. Он берет ее на металл».
Из складки пространства позади них, распарывая черноту, выходил корабль. Длинный, хищный, собранный, Ника поняла это с первого взгляда, из костей и чешуи таких же, как Иса.
Драконобоец.
И он уже разворачивал к ним гарпунные батареи.