Глава 1. Падаль с девятого стапеля

Коридор дышал.

Ника чувствовала это подошвами: пол под ботинками медленно поднимался и опадал, будто она бежала не по обшивке списанного звездолета, а по ребрам огромного спящего зверя. Стены, еще час назад мертвые и серые, теперь светились изнутри теплым зелено-золотым, живым. По ним, как вены под кожей, тянулись пульсирующие линии. Когда Ника покупала эту рухлядь, она приняла их за старую проводку.

Проводка не должна течь. И уж точно не должна биться в такт чужому сердцу.

За спиной свистнуло. Она рухнула на плечо, перекатилась, и в переборку, там, где секунду назад была ее голова, впился гарпун-резак.

Дрон-ловчий завис в проеме: паучье тело вороненого металла, шесть суставчатых манипуляторов, единственный красный глаз. На брюхе тускло горело клеймо «Гелион».

— Объект девять, — прошелестел он синтетическим шепотом. — Вы вскрыли опечатанный груз корпорации. Оставайтесь на месте. Инициируется отчуждение.

— Себя отчуждай, — выдохнула Ника и всадила заряд плазмореза прямо в красный глаз.

Дрон осел грудой лома. Из перерезанных сочленений брызнули искры, и Ника могла поклясться, что стены вокруг вздрогнули. То ли от боли, то ли от удовольствия. Выяснять она не стала. Впереди светился проем ангара, где ждала ее «Мокрица», и туда, к катеру, к воздуху, к нормальному мертвому металлу, несли ее ноги.

Еще сутки назад все было просто.

Ну, то есть как просто. Сутки назад к ней в общагу на четвертом жилом пришел человек от Картеля.

Он был вежливый. Они всегда вежливые, у них это в правилах: не орать, не ломать, не бить, просто прийти и сесть на единственный стул, положив на колени плоский чемоданчик. Ника стояла у стены, потому что сесть было больше некуда, и слушала, как он зачитывает.

Сто тысяч ровно. Основное тело долга плюс набежавшее. Даты просрочек, три штуки. Возможные варианты урегулирования, четыре штуки, из которых первые три ей не подходили, а четвертый она предпочла бы не слышать.

— До зимы, — сказал человек, закрывая чемоданчик. — Госпожа Дорн, я обязан спросить, поняли ли вы условия.

— Поняла.

— Хорошего дня.

Он ушел, а Ника еще минут двадцать стояла у стены и смотрела на стул.

Зима на Ржавом Поясе была условная. Станция висела в пустоте, и никакой зимы у нее быть не могло, но здешние отсчитывали годы по расчетному циклу главного реактора, и зимой называли месяц, когда его глушат на профилактику и на всех уровнях становится холодно и темно. До нее оставалось семь недель.

В ту же ночь позвонили из клиники.

Дежурная сестра сказала, что Станислав Дорн опять поступил ночью, что приступ купировали, что состояние стабильное, но что она, конечно, понимает: с таким клапаном стабильное состояние это не диагноз, а расписание. И что очередь на квоту подошла бы года через полтора, а полутора лет у мальчика, скорее всего, нет.

— Сколько нужно, чтобы без квоты? — спросила Ника.

Сестра назвала сумму, и Ника молча дала отбой, потому что сумма была примерно та же, что у человека с чемоданчиком, только к ней не прилагалось семи недель.

Утром был аукцион.

Списанный хлам на Ржавом Поясе торговали в шестом доке, между разделочной и складом химии, и пахло там соответственно. Ника пришла к открытию и встала у стены, сжимая в кулаке карточку, на которой лежали последние ее деньги: ровно столько, чтобы не сдохнуть с голоду еще месяц.

Ей нужен был корпус. Дешевый, битый, любой, лишь бы содрать с него палубную броню и жилы сверхпроводников, перепродать и дожить до следующего вдоха. За хороший корпус она бы выручила тысяч восемь. Восемь это не сто, но с восемью можно прийти к Картелю и попросить отсрочку, а с пустыми руками к ним не ходят.

Хороших корпусов не было.

Первые два лота ушли к бригаде Мезенцева, третий и четвертый к бригаде Мезенцева, пятый и шестой тоже, потому что у Мезенцева было двенадцать резчиков, три крана и договор с диспетчерской, а у Ники был плазморез и упрямство. К одиннадцатому часу зал наполовину опустел.

«Объект девять» выкатили в самом конце, когда покупатели уже расходились. Аукционист даже не потрудился включить о нем голосистку.

— Падаль, — буркнул он в микрофон. — Класс «останки». Корпус неопознанной модели, реактор мертв, документы утеряны. Списан «Гелионом» как непригодный. Продается по массе лома. Кто больше?

Никто не хотел. Останки это возня: тащи, режь, а внутри половина уже кем-то выпотрошена.

Но Ника смотрела на длинный темный силуэт под сканирующими прожекторами и не могла отвести глаз.

Корпус был неправильный.

Слишком гладкий там, где полагались швы. Слишком изогнутый там, где инженеры чертят прямые. Носовая часть уходила вперед плавно, без единого стыка, а вдоль всего борта тянулся рельеф, который Ника сперва приняла за коррозию, а потом, приглядевшись, поняла: это чешуя. Мелкая, плотная, будто отлитая.

Просто металл, сказала она себе. Декоративный корпус какого-нибудь старого чудака с деньгами.

Ей ответил внутренний счетчик, который у нее работал сам собой с четырнадцати лет: три тысячи двести квадратов брони, восемьсот метров жил, если жилы там медные, а если не медные, то вообще неизвестно. По массе лома. За копейки.

— Беру, — сказала Ника раньше, чем успела подумать.

Мезенцев у дальней стены хмыкнул. Кто-то из его бригады коротко засмеялся.

Она отдала за «останки» почти все. Аукционист посмотрел на нее как на дуру, шлепнул печать и, уже отключив микрофон, наклонился через стойку.

— Совет, девочка. Не лезь в трюм. «Гелион» такое просто так не списывает.

— А как списывает?

— А никак. — Он собирал бумаги, не глядя на нее. — Я тут двадцать два года стучу молотком. Гелионовский лом идет через меня раз в квартал, и всегда одинаково: битые сторожевики, отработанные краны, ржавые баки. А это, — он мотнул головой в сторону дока, — стоит у них в описи с той поры, когда я еще под стол ходил. И вдруг раз, и на торги, и по массе. Я запрос послал, спрашиваю, почему. Мне ответили одним словом: «непригоден». Ты хоть раз видела, чтобы Гелион одним словом отвечал?

Надо было слушать.

Свою «Мокрицу» она пристыковала к останкам на глухом девятом стапеле, где не было ни камер, ни лишних глаз, ни вопросов. Катер был старый, шестиногий, ремонтная скорлупа с левым манипулятором, привязанным к корпусу монтажным тросом, и на фоне длинного черного корпуса он смотрелся как мокрица на дохлой рыбе. Ника всегда считала, что название честное.

Восемь часов она ползала по мертвому нутру корабля с фонарем и резаком.

И чем глубже забиралась, тем сильнее скребло под ложечкой.

Началось с мелочи. Она полезла снимать первую панель обшивки, воткнула под нее лом и не нашла шва. Панель не была панелью: она переходила в соседнюю без стыка, как переходит кожа на сгибе локтя. Ника обошла отсек по кругу, светя фонарем в упор, и не нашла ни одной заклепки. Ни одного сварного следа. Ни единой прямой линии.

Внутренние переборки не были собраны. Они выглядели выращенными.

Коридоры ветвились, как сосуды: широкий переходил в два поуже, те в четыре, и каждый следующий подстраивался под шаг, будто корабль строили под человека, который тут не жил. Пол чуть пружинил. В одном месте Ника наступила и услышала, как под ногой глухо отозвалось, и звук был не металлический.

Она села на корточки и посветила себе под ботинки.

Материал был белый, теплого оттенка, с тонкими темными прожилками, и Ника, восемь лет резавшая корпуса на Костяных верфях, узнала его сразу. Из такого делали кили. Композит, говорили на верфях. Дорогой, прочный, идет только на силовой набор.

— Композит, значит, — сказала Ника вслух и провела по нему перчаткой.

Композит был теплый.

Ниже начались следы «Гелиона».

Она наткнулась на них случайно, спускаясь к тому месту, где по всякой корабельной логике должен был стоять реактор. Три люка подряд, накладных, стальных, приваренных поверх белой поверхности внахлест, грубо, в четыре стежка автоматической сварки. По краям стыки залили корабельной смолой, и смола за годы спеклась в бурый камень.

Так не консервируют технику. Так заколачивают дверь.

Ника простояла перед этими люками минут десять.

Она думала о человеке с чемоданчиком. О семи неделях. О сестре, которая говорила «расписание, а не диагноз». О том, что если за люками стоит целый реактор, пусть даже мертвый, то одних управляющих контуров там на пятнадцать тысяч, а если стоит гелионовский сейф с бумагами, то ей проще сразу пойти и утопиться в баке химии.

Потом она взяла резак и вскрыла все три.

За третьим было не хранилище и не реактор.

Отсек уходил вверх и вниз, в темноту, и фонарь не доставал до потолка. Ника вылезла на узкий выступ, посветила вниз, и луч уперся в скругленную поверхность.

Сердце.

Оно было размером с грузовой контейнер. Огромный кристаллический орган, оплетенный погасшими жилами, вросший корнями в белые ребра отсека, темный и холодный. Мертвый. Внутри у него мутно проступали слои, как проступают годовые кольца на срезе.

Ника спустилась по скобам, подошла вплотную и долго стояла, задрав голову.

Она не понимала, что это. Она понимала другое: за одну такую штуку на черном рынке дадут столько, что можно закрыть Картель, оплатить операцию, купить билеты в приличный пояс и еще останется.

Она провела по кристаллу ладонью в перчатке.

И почувствовала под пальцами дрожь.

Едва заметную, ровную, с промежутками. Как пульс у того, кого все давно похоронили.

— Ну и что ты такое, — прошептала она.

И тогда, то ли от тепла ее ладони, то ли просто пришел срок, в глубине кристалла зажглась искра. Крохотная, золотая. За ней вторая. Третья.

Жилы налились светом и побежали ручьями по стенам, по полу, по потолку. Корабль содрогнулся всем корпусом, и Нику сбило с ног. Где-то далеко, во внешнем шлюзе, взвыла тревога «Гелиона»: датчики поймали то, чего мертвецам делать не полагается.

А потом голос. Не в ушах, прямо в голове, глубокий и древний, с трещинкой, будто им очень давно не пользовались.

«...кто разбудил меня?»

Ника отдернула руку.

Свет было погас и вспыхнул с новой силой. Стены дрогнули. И где-то в чреве корабля, отпираясь один за другим, глухо залязгали люки: снаружи в опечатанный груз уже лезли ловчие «Гелиона».

Вот с этого и началась беготня.

Теперь, отшвырнув ногой дымящийся остов дрона, Ника выскочила в ангар и кинулась к «Мокрице». Пальцы уже нащупывали код стыковки, когда пол под ней вздыбился.

Створки внешнего шлюза, за которыми чернел космос, сомкнулись, как веки. Свет по стенам пошел багровым.

«Не уходи».

Голос был тот же, но теперь в нем звенела не угроза.

«Они снова меня разрежут. Только ты можешь лететь. Я чувствую тебя. Стань моим сердцем, или мы оба станем ломом».

— Я тебя даже не знаю! — крикнула Ника в пустой коридор.

За ее спиной, в дальнем конце ангара, вспорол переборку абордажный бур. В рваный проем, один за другим, втягивались бронированные фигуры ловчих.

А корабль под ногами уже собирался с силами, наливаясь светом, готовясь к прыжку, которого не совершал триста лет.

И у Ники Дорн осталось ровно два удара ее собственного, очень человеческого сердца, чтобы решить, чьим сердцем ей быть.