Глава 4. Письма

За окном моросил мелкий дождь, превращая дороги Чародельска в месиво, но в кабинете Олеси Андреевны было тепло и сухо. Хотя сама она этого тепла не ощущала, в третий раз перечитывая письмо, написанное на плотной дорогой бумаге. Рядом лежал вскрытый конверт с петербургским адресом.

"Дорогая дочь, — вдавливал буквы в бумагу тяжелый грозный почерк. — Спешу сообщить тебе радостную весть. В прошлом месяце к нам посватался весьма состоятельный и достойный господин. Я дала свое согласие и благословение на этот брак. Я не пожелала тревожить тебя заранее пустыми хлопотами, поэтому сообщаю тебе обо всем только сейчас. Ожидаю, что в этот раз ты проявишь должное благоразумие и не станешь чинить препятствий".

"Тревожить меня она не хотела, — подумала Олеся Андреевна, мрачно складывая письмо вдвое, а потом еще раз вдвое. — Боялась, что сбегу".

Но она больше не собиралась бегать. Итак уже сбежала из Петербурга в Чародельск, дальше бежать было некуда. Да и не хотелось. Здесь у нее была карьера, сестра, племянник, ее городовые и горожане, которые ей доверяли и ее уважали. Чародельск был ее домом.

К тому же не от замужества она бегала вовсе. А от женихов, которых ей подбирала маменька. Ни один из них не вызвал теплых чувств, а самым ярким их достоинством был лишь размер состояния, которое мать считала единственным мерилом мужской пригодности.

Интересно, кого же она выбрала ей на этот раз. Или жених правда посватался сам? Тогда это может быть кто-то из ее знакомых.

Она похолодела. Это может быть кто-то из Чародельска!

Она начала с ужасом перебирать в уме, кто же может быть женихом. И первый, кто пришел на ум — Чернодум. Высокий, черноволосый, с пронзительным взглядом, насмешливой улыбкой, которая доводила до белого каления чародельских мужчин и сводила с ума женщин. И — что самое важное по мнению ее семьи — хорошими прибылями кондитерской, с которых Чернодум платил весьма солидные сборы государству.

Сердце отчего-то пропустило удар.

Она вспомнила все его намеки, комплименты, приглашения на чай и ореховые конфеты с медом в хрустящей вафле, которые он якобы изобрел специально, чтобы порадовать ее. Все вставало на свои места. Он не просто любезничал!

Он посватался ее родителям, не спросив ее! Какая наглость! Нет, это, конечно, было в рамках приличий и даже уважительно и традиционно. Но для нее — неприемлемо!

Олеся Андреевна решительно поднялась из-за стола и сердито посмотрела на очередную коробку с эклерами из кондитерской Чернодума, которые ей принес утром Соломонов.

Возможно, сделай Чернодум признание сперва ей, она бы еще подумала. Но теперь, когда он действовал за ее спиной — ни за что!

Она с этим разберется!

* * *

Меня еще никогда не вызывали в школу. Моих родителей в школу вызывали, и не раз, этого отрицать было нельзя. Но я пока своими детьми не обзавелся, у племянников были собственные родители для таких гнетущих нормального человека дел, и потому в школу меня никогда не вызывали.

До сего дня, когда я получил официальное письмо из этой самой школы.

— Егорка, ты уверен, что к твоему директору нужно идти именно мне? — спросил я, когда Егорка сперва воодушевленно продемонстрировал чары мгновенного пюрирования яблок, изобретенные им на уроке словесности, а потом как бы между прочим заявил, что меня теперь вызывает директор школы за то, что тот пюрировал яблоки прямо в классе той самой словесности, и тот весь целиком, включая доску, других учеников и самого учителя покрылся яблочным пюре.

— Пюре высшего качества! — не преминул добавить Егорка, светясь гордостью и жуя хрустящий, жареный в масле до пузырчатой корочки пирожок с яблоками, который ему выдала Машка после того, как накормила обедом. — Только тете Лесе не говорите, — добавил он. — А то она маменьке расскажет. Она меня сразу накажет.

Егорка и сам был жертвой собственного заклятия — и хоть на нем явно использовали чистящие чары, почистили его не до конца. Он пах ароматной яблочной кислинкой — и как всегда порохом — а в волосах остались пара слипшихся прядей, которые торчали двумя хохолками.

— А если я не скажу, накажут нас обоих, — заметил я, тестируя чары на пробном яблоке. Оно, конечно, взорвалось, но я этого ожидал и заранее подготовил защитную сферу вокруг фарфоровой чашки. Пюре плавно сползло вниз по прозрачным стенкам сферы. Я снял защитные чары и ложечкой подцепил то, что получилось. Хм, а пюре и правда было высшего качества! Однородное, без комочков, с приятным вкусом. Только надо настройкой мощности чар заняться.

— А никто не узнает! Вы там быстренько в школе всех запугаете до смерти, и они тете Лесе не станут рассказывать. Потому что вас зауважают.

В кухню быстро вошла Машка, мимолетно взглянула на пюре в чашке, на письмо от директора на столе.

— Вы почему все еще сидите? Скоро открытие кондитерской Березиной, — заявила она. — Если мы хотим увидеть, чем она собирается нас удивить, выходить нужно прямо сейчас.

Мне все еще ужасно не хотелось туда идти. Ну что я там должен был увидеть? Сладости, которых нет у нас? Это вряд ли! Только если они невкусные. Невкусных сладостей у нас нет.

— А кто в кондитерской останется? — спросил я, все еще пытаясь отнекаться от визита.

— Никто, — решительно сказала Машка, снимая фартук и вешая его на крючок. — Мы ее закроем и табличку на дверь повешаем: "Ревизия".

— Это что еще такое? — удивился я. — Болезнь что ли какая-то заразная?

Машка задумалась.

— Не очень заразная.

Я покачал головой. Мне эта идея совсем не понравилась. Никакие болезни мне тут были не нужны, особенно с таким неприятным названием. И если мы все вместе идем смотреть на конкурентов, то кондитерская не должна оставаться бесхозной.

— Ничего закрывать мы не будем. Я оставлю за главного Егорку, — сказал я.

— Меня?! — восхищенно переспросил Егорка, который в этот момент собирался экспериментально пюрировать еще пару яблок и грушу.

— Его?! — ужаснулась Машка, глядя на Егорку, как на казнь египетскую — не знаю уж, что это значило, но так его называл весь город.

— Именно, — кивнул я. — Егорка здесь работает уже давно, все знает, все умеет...

— Все ломает, все взрывает... — продолжила за меня Машка и забрала у него схваченную уже было грушу.

— Ну, Машенька, — протянул Егорка.

— Непоправимо он еще ничего не взорвал и не сломал, — заметил я.

— Только сковородку расплавил! Чугунную! Котел помял! Медный! — начала перечислять Машка. — А на прошлой неделе дыру в печной трубе проделал!

— Это не я, — обиженно сказал Егорка. — Я по трубам не лазаю.

— Ага! — Машка ткнула в его сторону пальцем. — Значит, сковорода и котел — это твоих рук дело!

— Ну... — Егорка все-таки схватил другую грушу, но Машка забрала и ее.

— А еще он...

Но мы не успели дослушать, что еще натворил Егорка. На пороге кухне послышалась тяжелая поступь.

— Вы идете или нет? — в кухню с важным видом, в своей лучшей бабочке с драгоценными каменьями, вошел Круш. Ради такого случая, как посещение мероприятия с угощеньями, он даже не переел сверх меры — а переел совсем немного, в меру. — Опоздаем — там все взбитые сливки съедят. Одни фрукты останутся.

Круш укоризненно взглянул почему-то на меня, словно я лично задерживал процесс поглощения сливок.

— Егорка, остаешься! — решил я.

— Есть, дядя Ксандр! Я не подведу! Ни одного пирожного не взорву! — отрапортовал он, вытянувшись в струнку. А у самого глаза так и заблестели от радости, что ему такое важное дело доверили.

— Если не взорвешь — схожу в твою школу, — пообещал я.

* * *

На улице сегодня было зябко и сыро, и я поднял повыше воротник пальто, которое пошил на заказ в чародельской лавке портного Кузьмина. Мы с Машкой и Крушем шли в сторону "Веселого Вепря", ныне — "Кондитерской Е.К. Березиной". Накрапывал дождь, а тополя бросали нам под ноги желтые листья. Круш, которого я отказался нести на руках, ныл уже который квартал подряд.

— Вот была бы у нас карета! Не пришлось бы марать лапы об эту унылую слякоть! — проворчал он, обходя очередную лужу.

— Гулять — полезно, — заметила Машка.

— Это по красивой набережной летним вечером гулять полезно. А по сырости и грязи — вредно. Для души вредно в первую очередь! В уныние она повергается от этих пейзажей!

— В омут страданий, еще скажи, — саркастически сказал я.

— Именно в омут, и именно страданий! — сердито согласился Круш. — А если я простужусь, винить буду тебя.

— Я тебе компенсацию выплачу. Новой книгой французской. Или сметаной чародельской, — пообещал я, чтобы усмирить разошедшегося кота.

До кондитерской Березиной оставалось два квартала пешего — и кошачьего — ходу, когда сзади меня окликнул резкий девичий голос.

— Чернодум!

Таким тоном, который сочетал в себе одновременно приказ и угрозу, ко мне обращалась только одна дама в Чародельске. Я остановился и с улыбкой обернулся.

— Олеся Андреевна, голубушка! — радостно попривествовал ее я. — Как ваши дела, душа моя? Как здоровье, как настроение в этот чудесный день?

Златоустова быстрым решительным шагом нагнала нас и остановилась, лишь мимоходом кивнув Машке и коту. Ее темно-зеленое пальто было мокрым на плечах, а волосы, собранные в строгую косу, растрепались несколькими непослушными прядями. Кот демонстративно посмотрел в низкое моросящее небо, всей своей мордой выражая скепсис в отношении моих слов о чудесном дне.

— Чернодум. У меня к вам серьезный разговор! — заявила Олеся Андреевна. Снова мимоходом кивнула Машке и Крушу: — Вас — не задерживаю.

— Я арестован? — уточнил я, потому что вид у Олеси Андреевны был донельзя боевой.

— Да! — заявила она. — То есть, нет! Пока что.

— Это был не он, — сказал Круш, хотя мы пока не знали, от чего он меня покрывает. — Ответственно заявляю, что в тот момент он был со мной и не делал того, в чем вы его подозреваете, уважаемая Олеся Андреевна.

— Я тоже была рядом! — тут же включилась Машка.

Мы с Олесей Андреевной удивленно посмотрели на этих свидетелей того, что я чего-то не делал. Ладно Круш. Но Машка! Все же кот очень плохо влияет на свое окружение.

— Не делал чего? — уточнила Златоустова.

— Ничего. Ничего противозаконного он не делал, — заявил кот. Машка кивнула.

— Ни в чем я его не подозреваю и арестовывать не собираюсь! — сказала полицмейстер. — Вы можете идти, господин кот. И госпожа Семенова. Господин Чернодум присоединится к вам через несколько минут.

Машка подозрительно прищурилась, но я им кивнул, и они нехотя развернулись.

— Я возьму тебе сливок, — сказал кот напоследок.

Я с улыбкой посмотрел на Златоустову. Она дождалась, пока Машка и Круш удалятся — причем Машка несколько раз обеспокоенно обернулась, зато вот Круш чесал едва ли не бегом навстречу заветным сливкам.

— Я бы хотела поговорить о делах, которые вы проворачиваете за моей спиной! — заявила Олеся Андреевна, глядя на меня так, как будто раскрыла какую-то мою тайну.

Я две секунды перебирал в уме, какие именно дела я успел провернуть за ее спиной. Ничего слишком опасного в голову не приходило, хотя... Неужели она успела как-то узнать о том, что Егорку вызвали в школу? И что записка в вызовом миновала Егоркину маменьку, Егоркину тетушку, а попала прямиком ко мне. Вот это быстрая работа!

— О, так вы уже знаете, — сказал я, думая, как теперь быть. Егорка там изо всех сил сдерживается, чтобы ничего не взорвать. А я, получается, не смогу сдержать свое обещание — Олеся Андреевна наверняка мне этого не позволит сделать.

— Да! Я уже знаю! И категорически против ваших действий! — она яростно сверкнула зелеными глазами. Я даже почуял магическое напряжение — настолько она была возмущена.

— Возможно, я — не лучший кандидат для такого рода дел, — сказал я, думая, как бы поделикатнее убедить ее в том, что мне вполне можно доверить поход к Егоркиному директору — с целью запугивания его до смерти. Маменька Егорки и сама Олеся Андреевна были, конечно, дамами грозными — но у меня зато был многолетний опыт правления Темной Империей, террора и угнетения. Я справлюсь с этим куда лучше. — Но мы уже давно не посторонние люди...

— Не посторонние?! — Олеся Андреевна почему-то вспыхнула. И рассердилась еще сильнее. — Вы могли сначала спросить меня!

Я остановился. А что, так можно было?

— А вы бы согласились? — удивленно спросил я.

— Не знаю! — Олеся Андреевна, продолжая сверкать глазами, как-то смешалась. Похоже, она и сама об этом не думала. Хотя давно должна была бы понять, что Егорку мне доверить можно. — Возможно, и согласилась бы. Если бы вы сразу ко мне пришли.

О, так может, еще и не поздно?

— Я не успел к вам прийти. Все случилось только сегодня, меньше часа назад, — сказал я.

Она замерла. На ее лице появилось сомнение.

— Как это — сегодня? Разве не месяц назад? — нахмурилась она.

Месяц назад?

Разговор резко переставал следовать законам логики.

— Месяц назад школа еще была закрыта, — напомнил ей я. — При всех талантах Егорки...

— Какая еще школа? При чем здесь Егорка? О чем вы говорите? — Олеся Андреевна выглядела совсем сбитой с толку. Я тоже не вполне понимал, как вдруг разговор перестал быть понятным нам обоим.

— А вы о чем говорите? — уточнил я.

Златоустова распахнула рот. Впервые я видел ее такой растерянной.

— Чернодум, — голос у нее как-то упал. — Вы писали моей матушке?

— У вас есть матушка? — удивился я. Она подняла брови. Я тут же понял, что сказал ерунду и исправился: — То есть, разумеется, у вас есть матушка, вы же не голем какой-нибудь. И не орк. Я хотел сказать: зачем бы мне ей было писать?

— Так вы писали или нет?

— Нет. Это у нас Круш маньяк эпистолярного жанра. Он вполне мог написать вашей матушке, бабушке и прабабушке. Но, насколько я знаю, он тоже этого не делал.

Олеся Андреевна смешалась еще больше. И покраснела еще сильнее. Заправила за ухо прядь волос. Но растерянность в ее прекрасных зеленых глазах быстро сменилась новой решительностью.

— Тогда кто же это был, если не вы, — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не знаю, кто это был, но если это был кто-то из Чародельска, то он сейчас наверняка на открытии кондитерской баронессы Березиной, — заметил я. Потому что по времени открытие должно было уже состояться, а мы все так же стояли на дороге и мокли под дождем. — Я, кстати, туда и направляюсь. Составите мне компанию? — я подставил ей локоть, как это было здесь принято.

— Составлю, — кивнула она. С сомнение посмтрела на мой локоть, а потом неожиданно его приняла.

Мы зашагали вниз по улице.

— А что было-то в том письме? — спросил я.

— Неважно, Чернодум, — пробормотала Олеся Андреевна. А потом спохватилась: — А что вы там говорили про Егорку и школу?

— Неважно, Олеся Андреевна, душа моя. Это совершенно неважно.