Глава 3. Джем

Олеся Андреевна Златоустова следовала на место преступления, а сама, вместо того, чтобы размышлять о деле, не могла отделаться от мыслей о Чернодуме.

Казалось, он проник во все уголки ее жизни. Мало того, что на него периодически все еще поступали жалобы от ревнивых чародельских мужей, которые были уверены, что тот собирается увести их жен, так еще и Егорка продолжал у него пропадать, хоть летняя подработка для него давно закончилась. Школьные уроки начались неделю назад, но племянник умудрялся ошиваться в кондитерской после них, занимаясь "научными изысканиями", как он говорил — а если по-простому, экспериментируя с опасными чарами и непредсказуемыми механизмами — все с попустительства Чернодума. Надо сказать, что после ее сурового внушения кондитеру, тот стал заставлять его учить уроки и только потом разрешать шкодничать, но это не отменяло его попустительства!

А еще сладости. Сладости Чернодума были повсюду. Они проникли в каждый дом, в каждый трактир, почти на каждое место преступления! Олеся Андреевна нет-нет, да и находила среди улик обертки от его конфет или бумажные пакетики из-под его пирожных. Впору было его самого арестовывать за пособничество хулиганам-сладкоежкам! Что самое возмутительное, благодарные горожане, как сговорившись, несли эти сладости и ей. Вот этим самым утром городовой Калинин принес ей баночку яблочного варенья, которое Чернодум называл по-модному джем — как благодарность от семьи Ивановых. Что было совершенно лишним. Она всего лишь помогла им найти пропавшую самоходную кушетку, которую глава семьи зачаровал, чтобы передвигаться до кухни и обратно, но перемудрил, и та своим ходом ушла в неизвестном направлении. Варенье действительно было вкусным. Шелковистое, нежное, с легкой кислинкой и сладостью в самую меру, оно на вкус напоминало что-то неуловимое из детства, а аромат был совершенно особенный: медовый, терпкий, по-осеннему свежий и пряно-коричный.

Олеся Андреевна съела с чаем одну ложку, потом вторую, и только на третьей опомнилась и с досадой закрыла банку.

А в обед маклер Соломонов уже третий раз за неделю принес ей пирожные. Она знала, что внутри, скорее всего, те самые песочные корзинки с рассыпчатой маслянисто-ванильной основой и заварным кремом. Или эклеры с воздушным тестом, тающей начинкой и ягодной глазурью, после которых послевкусие мерещилось целый день, и так и хотелось сделать крюк через кондитерскую, чтобы купить еще один такой же эклер.

— Для сладкого настроения, Олеся Андреевна! — сказал маклер. Она как всегда попыталась отказаться, но он просто оставил коробку на столе и, с улыбкой раскланиваясь, задом вышел из кабинета, влетев спиной в Калинина.

Олеся Андреевна в знак протеста — в первую очередь протеста против собственного нестерпимого желания съесть пирожные из коробки — отдала коробку Калинину. Тот, конечно, был счастлив, и весь день пребывал в том самом сладком настроении — приподнятом, то есть.

Зато у нее настроение было не самым лучшим. Чернодум прибыл в Чародельск меньше двух месяцев назад, а уже был повсюду. И при этом она так и не выяснила, откуда он прибыл в город и чем занимался в прошлом. К документам было не придраться, но никто из прежних работников управы не помнил, как выдавал их ни ему, ни его мифической бабушке, а следы в Османской империи вели в тупик. Это не давало ей покоя. Кто он такой? Шпион? Беглый преступник? Его поведение противоречило всем ее теориям.

Она досадливо поморщилась и обернулась на ходу. За ней брели Якорь, Факел и Топор, которых за усердие и заслуги во время происшествия с пропажей магии заметили, наградили наравне с городовыми — и решили взять на службу. Все равно они болтались без дела. Однако те были настолько бестолковыми, что за ними нужен был глаз да глаз. Вот и приходилось с ними нянчиться по очереди всем городовым и Олесе Андреевне самолично.

Наконец они дошли до места — двора пасечника Артамонова. Артамонов уже ждал у калитки.

— Ваше благородие! — воскликнул Артамонов. — Наконец-то! Беда! Пропажа!

Якорь, Факел и Топор мгновенно окружили пасечника. Якорь угрожающе зарычал, показывая зубы. Топор нахмурился, создавая вид сурового следователя. Факел начал подозрительно нюхать воздух вокруг головы Артамонова.

— Это потерпевший! — осадила их Олеся Андреевна, стараясь не злиться. Артамонов покосился на троицу, но ничего не сказал — только отворил калитку и впустил их внутрь.

Бандиты-городовые послушались приказала начальства — хоть в этом был плюс, слушались они ее беспрекословно, не то, что до "перевоспитания". Потеряв интерес к Артамонову, они переключились на других обитателей двора. Якорь подошел к будке с привязанным псом и начал издавать гыгыкающие звуки, пытаясь, видимо, провести допрос. Пес залился лаем, прыгая и пытаясь укусить наглеца. Топор достал блокнот и карандаш, выданный в управе, и начал что-то малевать на листе, хотя Олеся Андреевна была уверена, что он не умеет писать. Факел тем временем начал опрашивать пожелтевший куст черемухи, тыкая в него пальцем и вопросительно глядя на ветки.

Олеся Андреевна глубоко вздохнула.

— Когда все случилось?

— А не понять, ваше благородие, — ответил пасечник, теребя бороду. — Спохватился-то только сейчас, когда загонять кур в курятник на ночь начал, да пересчитывать. Одной и не достает. А она породистая. Хохлатая. Рябкой звали. Лучшая несушка была!

— Где курятник?

Артамонов указал на небольшой деревянный домик в углу двора. Олеся Андреевна направилась туда, бандиты поплелись следом. Якорь грозно смотрел на забор, Топор рисовал каракули, а Факел теперь изучал лужу.

На двери в курятник висел амбарный навесной замок. Олеся Андреевна обошла курятник снаружи. Стены были целы, крыша не проломлена. Замок был в порядке и не имел ни следов магии, ни царапин от взлома.

— Дверь была заперта? — спросила она.

— Так точно! — подтвердил Артамонов. — Я сам запираю каждый вечер. Ключ у меня один, храню в доме.

Олеся Андреевна взяла ключ, открыла замок, вошла— и из темноты на нее с яростным клекотом бросился крупный петух с роскошным хохлом на голове.

Она быстро увернулась и произнесла короткое заклинание усмирения животных. Петух замедлился, издал недоуменное "ко-ко" и вернулся на насест. Она огляделась. В курятнике на первый взгляд не было ничего подозрительного. Но по прежним местам подобных преступлений она уже знала, что искать. Возле задней стены блестели несколько темных пятен. Олеся Андреевна присела на корточки, стараясь не задеть их сапогами. Такие же были почти везде, где за последний месяц пропадала домашняя птица.

Она задрала голову к крошечной форточке под потолком. Существо, чем бы оно ни было, могло проникнуть внутрь только через эту форточку. Но курицу через него пронести невозможно, она бы просто туда не пролезла. Значит, существо съело ее на месте, а потом ушло тем же путем.

Что ж это за тварь такая?

* * *

Круш, который клялся, что купил французский любовный роман только затем, чтобы порадовать Машку и графиню Долгопятову, всю ночь громко хихикал из своей комнаты, шуршал страницами и не давал спать ни мне, ни Теням, да еще и пять раз за ночь спускался вниз попить молочка — хотя мне врал, что проверял, не проник ли снова кто в подвал. Ведь там у него рыба! В подвале дежурили Тени, которые усилили оборону. Поэтому толку Крушу туда-сюда ходить и что-то проверять не было. Но вранье было в его кошачьей природе, и он врал, как дышал.

На следующее утро с самого открытия кондитерской он вдохновленно цитировал дамам лучшие места из книги на французском — благодаря амулету-переводчику в этом не было проблемы. Дамы были в восторге и просили дать им почитать этот чудесный роман. Круш уже забыл о том, что собирался подарить его графине Долгопятовой, и начал составлять список аренды романа — причем каждая дама обещала ему принести за это разные кушанья, а те, кто желал оказаться в списке повыше и получить роман пораньше, — обещали кушанья получше.

Я был против такой литературной спекуляции и несколько раз, когда рядом никого не было, напомнил Крушу, что он вообще-то всем говорит, что читает ради духовного роста. А не для получения материальных выгод в виде сыров бри, копченых колбасок из кабана и соленой икры стерляди. А тут получается, чтобы духовно вырасти, дамам приходилось приносить дары наглому коту.

— Да что ты понимаешь? — лениво спросил Круш. — Духовный рост, он такой. Не обходится без материальных жертв.

— А ты чем жертвуешь со своей стороны? — уточнил я.

— Сие — мое личное дело, — гордо вскинул он все свои подбородки.

— Двуличное, — отозвался я. — Прекращай вымогать у людей еду.

— У тебя пирожки подгорают, — заявил Круш, чтобы от меня отделаться.

Пирожки у меня, конечно, не подгорали — за ними следили Тени — но я стыдить его перестал. Потому что это было бесполезно.

Да и к тому же вернулась Машка, которая ходила в пекарню к Жижиным узнать, что там за фурор с булочками — с самого утра за ними шли чародельцы, это я видел из окна. Машка пришла хмурой, немного растрепанной и с чужим полотенцем.

— Узнала секрет булок? — спросил я, отпуская покупателю сразу две баночки с яблочным джемом.

Внутри пузатых баночек томно переливалось янтарное яблочное пюре, цвет которого напоминал закат в тот вечер, когда мы вернули в город магию. На каждой баночке под крышкой, накрытой сверху бумагой и перевязанной бечевкой, имелась бирка с надписью, выведенной красивым почерком Машки: «Джем яблочный. Особый». Солидный купец с бакенбардами, похожими на два спелых персика, благоговейно принял баночки и бережно понес их на вытянутых руках.

— Секрет не узнала. Но Жижинку отлупила.

— Как так? — удивился я.

— Она на меня с мокрым полотенцем полезла! — Машка сверкнула глазами и потрясла тем самым полотенцем.

Неужели? Где-то я такое уже видел.

— А ты что? — спросил я.

— Отобрала полотенце и отлупила. Из-за этого ничего узнать не успела. Но что-то здесь нечисто, Ксандримор Иванович, — убежденно сказала она. — Не могли Жижины за одну ночь научиться печь!

— Могли! — раздался с порога решительный голос. Мы с Машкой и Крушем, да и все остальные, посмотрели туда.

В зал уверенной походкой, расправив плечи, вошла баронесса Березина Елена Константиновна. Большие навыкате глаза оглядели кондитерскую и остановились на мне. На ней было модного столичное платье с туго затянутой талией и рукавами такими пышными, что в каждом можно было спрятать по поросенку. За минувший месяц после неудавшейся помолвки со мной, о которой я даже не знал, она похудела обратно, и теперь была как прежде стройной. Но что-то в ней и изменилось. Мечтательность сменилась решительностью, а в глазах горело какое-то недоброе пламя. Служанки при ней теперь не было, она пришла одна.

Ее появление тут же притянуло внимание всего зала, а мои Тени перешли в полубоевой режим, готовые материализоваться и встать защитным полукругом по первой моей команде. Однако я такую команду отдавать не спешил. Потому что за противостояние с дамами у нас отвечала Машка — которая, в отличие от моих Теней, была не в полубоевой, а в полной боевой готовности. Она поудобнее перехватила жижинское полотенце и сдула с лица прядь светлых волос, которые выбились из двух толстых соломенных кос.

Но Березина не обратила на нее никакого внимания. Глядя только на меня, она с оглушительным цоканьем каблуков прошествовала к стойке.

— Жижиных научила пекарскому делу я, — заявила она в наступишей тишине. Чародельцы, которые за столиками пили чай и ели мои пирожные, с интересом замерли, глядя на преобразившуюся баронессу.

— А вас кто научил, сударыня? — лениво спросил кот. Ему не нравилось, что его цитирование французской книжки прервали, и он неодобрительно косился на внезапную звезду этого утра.

— Никто. Я самоучка. Уникум, — сказала она, даже не глядя в сторону кота и продолжая сверлить взглядом меня. Весь ее вид, от нарядного по последней моде платья, до худобы и яростного взгляда и осанки, так и кричали: смотри, кого ты потерял! Я, конечно, посмотрел — не посмотреть было бы невежливо, — и порадовался, что все это потерял. Таких дам я всегда старался обходить стороной. Иногда сжигал на кострах — по ситуации. Но в этом мире последнее было незаконно, приходилось просто игнорировать. Что я и сделал.

Я хмыкнул и принялся выставлять на стойку запасные баночки с яблочным джемом, которые поредели за эти пару часов после открытия.

— Qui vivra verra, — философски заметил Круш. — Что в переводе означает...

— Я знаю, что это означает в переводе! — баронесса Березина покрылась красными пятнами, с яростью глядя на меня. Вот что за несправедливость. Я не имел никакого отношения ни к нашей несостоявшейся помолвке, ни к французским фразочкам Круша, а злилась Елена Константиновна почему-то на меня. Она вдруг сунула руку в ридикюль и резко выдернула ее наружу. Тени дернулись, Машка занесла в воздухе полотенце — но это оказался лишь прямоугольник бумаги. Судя по поднявшимся ароматам — надушенной. Что-то не меняется. — Это приглашение. На открытие моей кондитерской, — резко сказала баронесса. И прорычала сквозь зубы, ткнув в мою сторону этим приглашением, как шпагой: — Жду с нетерпением!

— Мне очень неловко, но у меня дела, — сказал я. Это была моя любимая фраза. Я говорил ее по меньшей мере трижды на дню, когда получал многочисленные приглашения на завтраки, обеды, ужины и салонные посиделки. Зато их за меня всегда охотно принимал Круш!

Мой ответ немного сбил настрой Березиной.

— Вы даже не уточнили дату! — заморгала она.

— А у меня всегда дела, — пожал я плечами.

Машка же подскочила и взялась за ее приглашение. Баронесса не сразу разжала пальцы, и Машке пришлось дернуть несколько раз.

— Обязательно придем! — не менее угрожающе пообещала она. Баронесса было опасно прищурилась в ее сторону, но их агрессивное противостояние прервал Круш.

— А угощения будут? — уточнил он.

Баронесса резко повернулась в его сторону.

— Будут! — рявкнула она. — Лучшие десерты! — она снова посмотрела на меня с угрозой, но Круш не унимался. Ему нужно было знать точно, стоит идти на фуршет или нет.

— А рыбы будут? — спросил он.

Баронесса снова растерянно заморгала. С задержкой перевела взгляд на кота и сказала:

— Будут сливки. Взбитые. С фруктами.

— Тогда мы подумаем, — важно сказал Круш. — Спасибо за приглашение.

Березина как-то деревянно кивнула. Вероятно, она ожидала иного от этого визита.

— Жду с нетерпением, — автоматически ответила она.

— Кстати, — сказал Круш. — Не желаете ли записаться в очередь на прочтение французского романа? — он лапой подвинул по стойке потрепанный роман.

Глаза баронессы округлились. Она сразу поняла, что это за роман и откуда он. Как поняла и то, что он был уведен из-под ее носа наглым кондитером и его наглым котом.

— Ах, вы... — начала было она, но осеклась. Оглядела кондитерскую — все с интересом следили за нашим разговором. Ее лицо покраснело еще сильнее. Но она выпрямилась и гордо заявила. — Благодарю, но нет. Я презираю подобное бульварное чтиво.

Она обвела взглядом притихших посетителей и с цокотом каблуков прошествовала к выходу. Звякнул колокольчик. Зал тут же взорвался голосами — все принялись обсуждать громкое возвращение баронессы из месячного забвения, ее наряд, ее кондитерскую и ее слова о презрении к французским любовным романам.

— Ну и зачем вы с Крушем собрались на открытие ее кондитерской? — спросил я у Машки, которая держала приглашение двумя пальцами и внимательно читала строчки. На ее плече по-прежнему висело трофейное жижинское полотенце.

Машка и Круш ответили хором, но вразнобой:

— Чтобы держать врагов близко! — сказала Машка.

— Там будут бесплатные сливки! — сказал Круш.

Они переглянулись, и Машка добавила:

— И не вы, а мы. Мы пойдем туда вместе.