Глава 2. Книжная лавка

Появление маклера Соломонова в моей кондитерской обычно можно было предугадать заранее — за сажень-другую. Сперва в кондитерскую заходил густой луковый дух, а уже за ним появлялся сам маклер. Дамы обычно морщились и начинали обмахиваться веерами, а Машка открывала все окна. Я несколько раз предлагал спровоцировать драку и вышвырнуть лукового маклера вон без права возвращаться в мою обитель сладостей и крепкого чая. Но он был постоянным клиентом — и Машка ни в какую не давала мне осуществить мой антилуковый план. Она готова была терпеть эти десять минут, которые Соломонов проводил в кондитерской, чтобы купить сласти для своей загадочной дамы сердца, а после каждый раз проветривала помещение.

— Господин Чернодум! — воскликнул Соломонов, появляясь в кондитерской уже в третий раз за неделю. — Прошу завернуть мне эклер и вот ту корзиночку с кремом и летучей мышкой. Для невесты. Она у меня сладкоежка, знаете ли, — он гордо выпятил живот, обтянутый сюртуком. Спохватился и добавил, когда я уже собирался озвучить цену: — И скидку сделайте — я у вас уже третий раз за неделю закупаюсь. Мне скидка положена.

То, что у Соломонова появилась невеста, и что она сладкоежка — знал уже весь город. Однако ее личность оставалась в тайне. Соломонов создавал интригу, что не мешало ему хвастаться красавицей и умницей невестой на каждом углу.

Круш, восседавший на своей бархатной подушке на стойке, негромко, с искренним недоумением произнес, пока Соломонов гремел монетами в кошеле, а я собирал заказ аж из двух позиций:

— Ну надо же. Даже такие господа женятся.

Машка, которая рядом с ним разливала чай из пузатого латунного самовара, заметила:

— А что, жених завидный. Богатый, и в городе вес имеет.

— И обыкновенный вес имеет. Раздался на булочках-то, — сказал кот.

Кружок его почитательниц, который занимал столик рядом с его любимым местом на стойке, согласно закивал. Никого из них не смущало, что сам Круш уже с трудом помещался на своей специальной подушке, а его бока свисали с ее краев, как два пышных багета.

Соломонов, который не слышал их разговора, аккуратно пересчитал сдачу, забрал коробку и важно удалился. Луковый дух, однако, помещение покидать не спешил, пока Машка не открыла настежь одновременно окно и дверь, а дамы усиленно не замахали веерами, разгоняя амбре.

— Интересно, кто эта счастливица? — уже во весь голос спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Дамы тут же стали строить теории, подозревая, конечно, в первую очередь баронессу Березину и дочку Жижиных, которым семьи никак не могли найти партию. Я только покачал головой. Вот поэтому я в салоны к местной знати и не ходил. Там и меня наверняка обсуждали в подобном тоне и выбирали невест.

Вечером, когда мы закрыли кондитерскую, Круш заявил о своем намерении выйти на улицу — и не чтобы пройтись до очередной брички, которую за ним прислали для посещения очередного салона. А для посещения книжной лавки.

— Организуй мне перевозку. Я прочел все книги, у меня интеллектуальный голод.

Вот же кот. То у него обычный голод, то интеллектуальный. Все никак насытиться не может.

— Иди пешком. Отсюда три квартала до книжной лавки, — заметил я.

— Я отказываюсь передвигаться пешком до следующего лета, — непримиримо заявил Круш.

— Это очень долго, Круш.

Кот лишь фыркнул, глядя в окно. Ночью прошел дождь, и земля была чуть сыровата.

— Ты видел эти лужи? А грязь? Ноги моей кошачьей в ней не будет.

— Так не пойдет. Ты не будешь сидеть дома до лета.

— Я и не собираюсь сидеть. Я собираюсь ездить.

— Я не пойду искать тебе бричку, — отказался я, протирая стойку.

— Тогда купи мне карету! — заявил он. — Давно уже пора. У нас и конь есть — Творожок. Зря мы его, что ли, кормим?

Я поднял бровь.

— Нет, — отрезал я.

— Тогда я остаюсь здесь. И буду страдать, — сказал кот.

Это было, конечно, плохо. Когда кот страдал — я имею в виду, страдал от безделья — он становился невыносимым. И к тому же очень много ел, и я беспокоился за его здоровье.

— Давай так: я куплю тебе любую книгу за свой счет, если ты согласишься пойти пешком.

Круш поморщился, посмотрел на дверь и тяжело вздохнул.

— Чего не сделаешь ради литературы.

Мы оставили Машку стряпать завтрашние заготовки — она уже вовсю запускала новую машинку Егорки для замеса тесто для медовика, напевая себе под нос, — и вышли на улицу.

Осенний вечер в Чародельске был прохладным, пряно-свежим, бодрящим. День стал короче, уже зажглись фонари, и их свет отражался в мокрых камнях мостовой. Прохожих было меньше, чем летом, лишь скрипела телега на соседней улице, да толпились люди у пекарни Жижиных — что у них там, интересно, происходит? Сухари бесплатно раздают, что ли?

Я хотел подойти посмотреть, но Круш наотрез отказался делать крюк — хоть тот и заключался в том, чтобы перейти дорогу.

— Только один плюс от этой осени, — бурчал Круш, осторожно переступая через небольшую лужу.

— Какой же?

— Все жуки отправились в Бездну.

Я с большим удовольствием шагал по сырым, припорошенным желтыми листьями улицам. Редкие прохожие здоровались со мной, и я здоровался в ответ, хотя половину из них не знал. Это была особенность маленького уездного городка, которая мне очень нравилась. Вскоре мы оказались у вывески "Книжная лавка В.Е. Покровского".

Лавка уже зарылась, но Круша это нисколько не смутило. Он махнул хвостом, и простой замок на двери щелкнул.

— Круш! — возмутился я. — Это взлом!

— Это исправление неправильного режима работы. Кто закрывается так рано?

— Мы тоже закрываемся в такое же время.

— Это другое, — сказал он и вошел в тесное помещение, заставленное полками, полными книг. Толстые фолианты в кожаных переплетах соседствовали с тонкими брошюрами, новые журналы лежали стопками на прилавке, а в углу тускло поблескивали корешки книг по магии. Отдельный шкаф занимала литература на французском.

— Апчхи! — раздалось за моей спиной, как только мы вошли. Я сперва подумал, что это Покровский подкрался с улицы. Но это оказалась моя Тень. В последнее время она почти не чихала — и вот аллергия вернулась. Наверное, это из-за книжной пыли.

— Опять? — спросил я строго.

Тень виновато кивнула и снова чихнула, а потом тихо растворилась в обычных тенях, которые отбрасывали на пол книжные полки. Я покачал головой. Вот же бедолага. Так ей и прятаться в теневом измерении, с ее дефектом.

Пока я сокрушался, из подсобки появился, очевидно, хозяин лавки Покровский. Человек он был взъерошенный, немного неопрятный, с растрепанными темными волосами, а на жилете не хватало одной пуговицы. Он постоянно пытался поправить на носу очки, которых там не было, потому что он, вероятно забыл их надеть.

Увидев нас, а точнее, Круша, Покровский побледнел и попытался юркнуть обратно в подсобное помещение.

— Господин Покровский! Варфоломей Егорович! — окликнул его Круш зычным кошачьим голосом, которым обыкновенно гонял слуг в Темном Замке.

Лавочник замер, медленно развернулся и мучительно изобразил на лице улыбку.

— А... доброго вечера, господин кот. И вам, сударь, — кивнул он мне, продолжая щупать переносицу в поисках несуществующих очков. После короткого скомканного знакомства со мной он повернулся к коту и со скорбью на лице произнес: — Господин кот, ваш заказ еще не привезли. И ничего нового нет. Вот, только журналы с шарадами! — он указал на стойку с кривой стопкой.

— Какие еще шарады, господин Покровский? — строго спросил его кот. — Я сам какую хотите шараду загадаю и разгадаю. — Он посмотрел еще строже. Покровский затравленно глянул на окно, будто надеялся сбежать от требовательного кота через него. — Ну хоть что-то новое есть?

— Решительно ничего! Все типографии мира не успевают за вашими потребностями в чтении! — жалобно ответил лавочник.

Круш проворно запрыгнул на прилавок и, не стесняясь, заглянул за него.

— А вон там у вас что? А?

Покровский побледнел еще сильнее.

— Это для госпожи Березиной. Бронь.

— Давайте сюда.

— Но...

— Сюда давайте. Двойную цену плачу, — он покосился на меня, очевидно, вспомнив о нашем уговоре. — Тройную.

Покровский с тяжелым мученическим вздохом вытащил на свет потрепанную, явно не новую книгу. Женский роман на французском языке. Редкость, за которую местные знатные дамы готовы были драться — даже если роман был не первой свежести.

— Господин кот... Может, хотя бы вернете, когда прочитаете? — жалобно попросил Покровский.

— Ничего не обещаю, — важно ответил кот и требовательно посмотрел на меня. Я лишь хмыкнул и достал кошель. Бедный лавочник. Когда Круш чего-то хотел, он готов был душу вынуть, а Покровский уже выглядел так, будто она у него вот-вот отлетит.

Круш удовлетворенно кивнул и спрыгнул вниз.

— Заходите на чай, — сказал я, потому что несчастного Покровского мне стало жаль, а за кота и его поведение все-таки по правилам этого мира ответственность нес я. — Я вас пирожным угощу.

Мы распрощались с Варфоломеем Егоровичем, который выглядел так, будто только что пережил сердечный приступ, и вышли обратно в свежий осенний вечер.

— Зачем тебе женский роман, Круш? — спросил я, неся книгу в руке.

— Машку порадую, — ответил кот, шагая рядом и внимательно глядя под лапы, чтобы не дай Бездна их не замарать.

— Думаешь, она любит женские романы? — удивился я. — Еще и французские.

— Думаю, она не любит Березину. Пусть порадуется, что эта книга теперь у нас, а не у нее. А сам роман я потом графине Долгопятовой подарю.

— А она любит читать книги?

— Нет. Но она любит их красиво ставить на полку и хвастаться другим графиням. Это подчеркивает ее интеллект и изысканный вкус.

На обратном пути мы встретили Олесю Андреевну. Она шла быстрым шагом, а следом за ней, спотыкаясь и гыгыкая, плелись трое бывших бандитов, а ныне недоделанных орков, — Якорь, Факел и Топор. Теперь они были одеты в форму городовых, которая сидела на них вкривь и вкось.

— Олеся Андреевна, душа моя, — обрадовался я этой встрече. Олеся Андреевна, хоть явно и спешила, все же остановилась, чтобы со мной поздороваться. Потому что была неравнодушна ко мне с первой же встречи, хоть и пыталась это скрывать. — Не желаете выпить чаю с пирожным?

Она усмехнулась, сверкнув очаровательными зелеными глазами. Заправила выбившуюся из косы каштановую прядь за ухо. До чего хороша!

— Мне некогда, Чернодум.

— Случилось что-то серьезное? — спросил я. Она поморщилась.

— Да. В городе пропадают куры.

— Это василиск, — с видом эксперта сказал Круш.

— И утки тоже пропадают, — добавила Олеся Андреевна.

— Это не василиск, — тут же поменял мнение Круш.

— Спасибо за консультацию, господин кот, — сказала Олеся Андреевна без особой радости. Ее взгляд остановился на женском романе в моей руке. В зеленых глазах появилась легкая насмешка. — Чтением увлеклись, Чернодум?

Я широко улыбнулся. Дама изволила флиртовать, пусть и в специфической манере.

— Это книга кота, — сказал я.

— Кота? — переспросила Олеся Андреевна.

— Моя, — кивнул Круш. И, подумав, добавил: — Это подарок дамам.

— Дамам?

— Даме. Сначала одной. Потом другой.

— Господин кот, это неприлично, — строго сказала Златоустова, но уголки ее губ дрогнули.

Круш сделал вид, что не услышал этот комментарий, и продолжил путь, гордо неся голову.

Я раскланялся с Олесей Андреевной, напоследок умудрившись поцеловать ей руку, отчего орки загоготали еще сильнее, а она смутилась и сразу напустила еще более суровый вид, и отправился догонять кота.

Когда мы свернули на Маковую улицу, возле пекарни Жижиных все еще толпились люди. Что такое, у них там сухари, что ли, бесконечные?

— Булочки мягкие! Как пух! — слышалось из толпы. — А какие сладкие! А какие ароматные!

Я остановился и прислушался. Круш остановился вместе со мной.

— Судя по всему, булочки у Жижиных внезапно стали вкусными, — констатировал кот, втягивая носом воздух. — Пахнет действительно неплохо. Хорошей сдобой. Или они наконец научились печь, — предположил Круш. — Или не обошлось без темной магии.

— Темная магия и кулинария несовместимы, — заметил я.

— А кто делает сахарную пудру Молотом Костей и взбивает сливки Вихрем Смерти? — возразил Круш.

— Это другое, — сказал я. — К тому же я, чтобы освоить Вихрь Смерти, десять лет в Темной Академии обучался. А Жижины нигде не обучались.

Я не был даже уверен, что они умели писать.

Интересно, все же, что за перемены такие приключились с Жижиными? Может, они просто решили перестать экономить на продуктах? Или так усиленно готовятся к Ярмарке?

Мы оставили восхищенную жижинскими булочками толпу и поднялись на крыльцо нашей кондитерской. Внутри было темно. На секунду поднялся сквозняк, задняя дверь скрипнула, очевидно, распахнутая порывом осеннего ветра, зашипели бдительные гуси во дворе, и все стихло. Терем был пуст. Машка уже ушла, Егорки тоже не было. Благодаря его изобретениям, почти все заготовки для завтрашнего дня уже были готовы: тесто было заведено, раскатано и укрыто влажной тканью, крем взбит, а яблоки почищены и сварены для начинки утренних пирожков и пирогов. Машка лишь оставила для меня короткие инструкции на листке бумаги: выпечь заготовленные коржи, остудить, да собрать из них торты. Она этого сделать не успела.

Интересно, почему. Где-то она стала пропадать вечерами. Раньше все на кухне да на кухне. Впрочем, жаловаться было грешно, она сделала почти всю работу — и хоть и с подмогой Егоркиных изобретений, это было очень много.

Я снял пальто и спустился в холодильную комнату за приготовленным Машкой кремом. Дыру в полу мы закрыли люком с крышкой и лазом для Круша — большим и круглым лазом, надо сказать, — чтобы он мог сам спускаться за своей рыбой. Полки с продуктами стояли вдоль стен в магической прохладе. Я подошел к дальней стене, где Машка оставляла крем и готовые торты, и остановился.

На полу лежала открытая коробка полюбившихся чародельцам ягодных эклеров "Мечта упыря". Три эклера были съедены, еще два надкусаны — будто их ели в спешке и бросили недоеденными. А рядом на каменных плитах блестела черная вязкая слизь.

Я присел на корточки и склонился над этим следом неизвестного происхождения. Мои Тени тоже склонились над пятном, а вскоре между ними вклинилось широкое пушистое лицо Круша.

— Как думаешь, Круш, — сказал я, рассматривая странную слизь, — что за существо это здесь оставило?

Круш пошевелил носом, нюхая воздух.

— Не знаю. Но это точно не василиск, — убежденно сказал он.