Глава 3. Цена венца

До восхода луны оставалось два часа, и все эти два часа Ясну не оставляли одну.

Ее увели из Венечного чертога в малое святилище, где по стенам шли золоченые жилы, а в углу дымилась курильница. Две служительницы сняли с нее передник, обтерли ей руки теплым отваром, отскребли из-под ногтей смоляную черноту. Ясна смотрела, как в лохани темнеет вода, и думала о том, что эту черноту она собирала весь день с больного корня, а теперь ее просто смоют, и корень останется как был.

– Мне надо вниз, – сказала она. – Хоть на четверть часа. Повязку сменить.

– Нельзя, госпожа, – сказала старшая служительница, не поднимая глаз.

– Тогда пошлите кого-нибудь к Пелагее из третьего круга. Пусть сменит она. Тридцать седьмой сектор, второй узел, повязка с золой.

Служительница глянула на нее с коротким, тщательно спрятанным изумлением, как смотрят на человека, который перед казнью просит поправить ему грядку.

– Я скажу распорядителю, госпожа.

– Не скажете, – сказала Ясна.

Она встала и пошла к двери. Радим стоял в проеме, и она остановилась перед ним так близко, что видела ссадину у него на скуле, старую, еще с прошлой седмицы, которую сама же и залечивала.

– Пропусти.

– Нет, – сказал Радим.

– Радим.

– Нет. – Он смотрел поверх ее головы. – Мне велено головой отвечать. Я отвечу, Ясна. У меня голова одна, и без нее я тебе не помогу вовсе.

Она долго стояла, потом отступила.

В курильнице стрельнула смолой веточка можжевельника. Служительницы принесли белое платье, тяжелое, шитое золотой нитью по вороту и подолу, и Ясна, надевая его, поняла, зачем оно такое тяжелое: в нем нельзя было бежать. Ткань тянула плечи вниз, подол путался в ногах, и всякий шаг выходил медленный, торжественный, ровно такой, каким и полагается идти к трону.

– Его шили не на меня, – сказала она.

– Оно на всех, госпожа, – ответила старшая служительница. – Оно пережило семерых.

Она сказала это без задней мысли, гордясь работой мастериц, и вышла, а Ясна осталась стоять посреди святилища в платье, пережившем семерых.

Оно было честное, это «нет». Она даже не могла на него злиться, и от этого было хуже всего: злиться было не на кого. Все здесь были при деле, все выполняли, что положено, и от общей исправности постепенно, к восходу луны, должна была получиться ее смерть.

За ней пришел Вардан.

Он повел ее не к трону, а вглубь, вдоль колоннады, туда, где сквозь прорехи в коре виднелась не крона, а внешний мир. Ясна редко бывала так высоко. Отсюда открывался весь предел: море леса до самого окоема, туманные распадки, серебряные ленты рек, дальние отроги, тонущие в сизой дымке. Ветер приносил снаружи запах хвои и холодной воды.

И на дальнем краю, где земля встречалась с небом, стояла черная полоса.

Не туча. Дым.

– Пепельный предел, – сказал Вардан, не глядя на нее. – Они жгут древа. Не рубят, а жгут, до последнего корешка, а пепелище распахивают под поля. Мировых древ было девять. Осталось семь. – Он помолчал. – Наша Прародительница последняя из старших.

– Зачем им жечь?

– Затем, что под мировым древом ничего не растет, – сказал Вардан. – Оно берет всю землю на сто верст себе. Их поля родят все хуже, их дети едят все меньше, и они нашли, что зола сожженного древа держит хлеб восемь лет подряд. Восемь лет сытости за одно дерево, дитя. Ты бы на их месте не согласилась?

Ясна молчала.

– Вот и я о том, – кивнул он. – У них своя правда, и она не глупая. Просто она нас убивает. – Он повернулся к ней. – Пока на троне сидит венчанная королева, древо живет: она поит его собой, а оно в ответ будит глубокие корни, что держат весь предел, и хранит нас от чужих глаз. Не станет королевы к восходу луны, не станет и защиты. Порча доест сердцевину. А там и Пепельный предел придет на готовое.

Ясна смотрела на далекий дым и чувствовала, как под ребрами холодеет.

– Значит, я должна сесть на трон, чтобы он выпил меня, как выпил Ирмелу, – сказала она глухо. – Двенадцать весен, если повезет. А если не повезет, меньше. И это вы называете венцом.

– Я называю это ценой, – ровно ответил Вардан. – Каждая королева платила ее. Ирмела заплатила. Заплатишь и ты. Или все заплатят разом и сразу.

– А если я откажусь?

Он повернулся к ней, и в гладких его глазах не было ни злобы, ни жалости, только расчет.

– Тогда я найду способ тебя уговорить, – сказал он мягко. – Способов много, и почти все они некрасивые. Но я предпочел бы, чтобы ты пришла к трону сама. Древо любит, когда приходят сами.

– А вы? – спросила Ясна. – Вы любите?

– Я? – Он даже удивился. – Мне все равно, дитя. Мне нужно, чтобы к утру предел стоял. Я служу этому дому дольше, чем ты можешь вообразить, и за это время я похоронил столько прекрасных чувств, что перестал их считать.

Он отошел, оставив ее у прорехи в коре, наедине с дымом на окоеме.

Ясна долго смотрела вниз, на живую громаду древа, уходящую под нее ярусами. Отсюда, сверху, видны были черные проплешины на коре, там и сям, будто кто-то прижигал дерево огромным клеймом. Раньше их не было. Она помнила эту сторону ствола с детства: сюда выходило окно кладовой, где они с Радимом воровали медовые орехи, и кора тут была светлая, чистая, теплая от солнца.

Чернота шла пятнами и не была похожа на ожог. Ясна прищурилась, вглядываясь, и в ней тихо, привычно включилось ремесло.

Пятна не сходились к краю. Ни одно из них не начиналось от кромки коры, от того места, куда мог бы дотянуться враг, огонь или чужой топор. Все они расползались из середины, изнутри, наружу.

Так не бывает у болезни, которая приходит извне.

Так бывает у отравления.

Она стояла и держалась за край прорехи, и ветер холодил ей мокрые от отвара руки, и мысль эта была такая простая, что делалось страшно: почему за столько лет никто не сказал этого вслух? Почему совет, у которого писцы считают каждую связку грибов, ни разу не спросил, откуда чернота идет?

– Ясна.

Радим стоял у нее за плечом. Он оглянулся на колоннаду и заговорил очень быстро и очень тихо, не разжимая губ:

– Есть ход. За кладовыми третьего круга, где раньше был водосток. Он завален, но там щель. Я пролезу и ты пролезешь. К полуночи мы будем за пределом, а к утру у переправы.

– И что дальше?

– Дальше живем, – сказал он яростно. – Дальше просто живем, Ясна. Люди так делают.

– А древо?

– Да гори оно, – сказал он, и голос сорвался.

Она посмотрела на него. Ссадина на скуле, упрямый подбородок, страх в глазах, которого он до смерти стыдился.

– Ты сам себе не веришь, – сказала она. – Ты потомственный. У тебя отец в нижнем ходу лежит, под этим самым древом. Ты через две версты за пределом развернешься и пойдешь обратно, и я пойду с тобой, и мы вернемся уже виноватые.

Он отвернулся.

– Все равно предложил, – сказал он.

– Спасибо, – сказала Ясна.

Иволга нашла ее в переходе между колоннадой и святилищем, там, где не было ни служителей, ни писцов.

Наследница стояла, привалившись плечом к живому стволу, и в полутьме ее гордое лицо казалось совсем молодым. Она успела переодеться в темное. Ясна поняла, что это траурное, и что Иволга единственная во всем дворце надела траур по еще живой королеве.

– Ты знаешь, чем это кончится, – сказала Иволга без предисловий.

– Знаю.

– Ничего ты не знаешь. – Она оттолкнулась от ствола и подошла вплотную. От нее пахло вином, но говорила она твердо. – Ты думаешь, тебя посадят и будут пить. Тебя посадят и будут хвалить. Каждое утро тебе будут говорить, какая ты хорошая, как отступил дым, как ожили корни в дальних отрогах, и ты будешь верить, потому что тебе покажут отчеты, и печати будут настоящие, и подписи настоящие. Моя тетка Ирмела верила девять весен из двенадцати.

– А потом?

– А потом она перестала верить, и ее не стало, – сказала Иволга. – Быстро. За две ночи.

Ясна смотрела на нее и не могла понять, чего в этих словах больше: предупреждения или злорадства.

– Зачем ты мне это говоришь? Ты же меня ненавидишь.

– Ненавижу, – согласилась Иволга спокойно. – Я всю жизнь готовилась к этому венцу. Меня учили держать спину под тяжестью, которой у меня теперь не будет. Я тебя ненавижу так, что зубы сводит. – Она отступила в тень и добавила глухо: – И все равно не пожелала бы. Вот в чем беда. Стой прямо там, корневая. На тебя будут смотреть.

И ушла, стуча каблуками по живым плитам.

И тогда сзади раздался шепот, сухой, трескучий, будто ветер терся друг о друга двумя мертвыми ветками.

– Подойди... корневая.

Ясна обернулась.

Ирмела смотрела на нее с трона. Королева уже почти не могла шевелиться, кора взяла ее по горло, но глаза жили, и в них была не мольба, а ясная, страшная трезвость. Служители отошли к колоннам, дожидаясь распорядителя. У ступеней не было никого.

Ясна приблизилась, опустилась на колено у самых корней-ступеней, но касаться не стала.

– Не бойся, – прошелестела Ирмела. – Оно тебя пока не возьмет. Оно ждет венчания. Слушай меня, пока я еще я. Ты слышала его голос? Когда корни коснулись, оно говорило с тобой?

– Оно сказало «наконец-то», – призналась Ясна.

Что-то похожее на боль прошло по деревенеющему лицу королевы.

– Наконец-то, – повторила она. – Мне оно этого не говорило. Мне оно вообще... лгало. Двенадцать весен подряд.

– Королева, – прошептала Ясна. – Внизу, под ступенями, что-то гудит. Ровно. Не как живое. Вы слышали?

Кора на шее Ирмелы скрипнула. Глаза у нее сделались совсем сумасшедшие от усилия.

– Слышала, – выдохнула она. – Каждую ночь двенадцать весен. Я думала, это ток воды. Мне так сказали. – Она собрала остатки голоса и заговорила быстрее, глотая, спеша: – Слушай. Когда сядешь на трон, а ты сядешь, у нас у всех нет выбора, не верь тому, что тебе покажут первым. Оно покажет красивое. Оно покажет весь предел, и реки, и корни, и ты заплачешь от счастья и поверишь. Не верь первому. Иди дальше и глубже. Спроси у старых корней. Спроси у самых глубоких, спроси сама, руками, как ты умеешь.

– Что спросить?

– Кто посадил Порчу, – сказала Ирмела. – Она не пришла снаружи, дитя. Дым на окоеме правда. Но Порча выросла изнутри. Ее посадили. Ее посадили в живое, как гвоздь в ладонь, и она болит там столько же, сколько... сколько...

Голос ее осекся.

– Королева!

– Я дошла, – прошелестела Ирмела, и в шелесте этом было отчаяние. – Я дошла до нее и не успела. Я оставила тебе. Внизу. На стене. Там, где темно и гудит. Найди мою руку, дитя, у меня были ногти, я скребла, я...

Кора взяла подбородок. Взяла губы.

Глаза еще метнулись, к колоннам, где стоял Вардан, и застыли. Из живых стали древесными. Королева Ирмела кончилась вся, до конца, и трон тихо, удовлетворенно шевельнулся, устраиваясь поудобнее.

Ясна медленно поднялась. Ее колотило.

Спросить у корней, кто посадил Порчу. Найти руку на стене там, где темно и гудит. Она была единственной во всем пределе, кто врачевал черноту собой, кто трогал ее голыми руками и знал ее на ощупь. И теперь к этому знанию прибавилось второе, только что увиденное с высоты: чернота никогда не начиналась с краю. Она начиналась из середины.

Изнутри.

– Дитя.

Голос Вардана раздался у нее за плечом, и Ясна вздрогнула. Первосоветник смотрел на почерневшее, застывшее лицо мертвой королевы без единого чувства, как смотрят на прогоревшую лучину.

– Она отошла, – сказал он. – Значит, времени у нас не осталось совсем.

– Она говорила со мной.

– Она бредила, – мягко сказал Вардан. – Они все бредят под конец, дитя. Дерево путает им память. Мне жаль, что ты это услышала: последние слова королев обычно бывают дурные. – Он повернулся к ней, и голос его стал почти ласков: – Луна взойдет через четверть часа. Пора венчаться, Ясна.

Ясна посмотрела на трон.

Он ждал: влажный, теплый, чуть подрагивающий. Мертвую Ирмелу уже снимали, вернее, корни сами разжали хватку и уложили деревянное тело набок, бережно, как отслужившую вещь.

«Не верь тому, что покажут первым», сказала мертвая королева.

Значит, надо, чтобы показали.

Ясна вытерла ладони о белое, чужое, шитое золотом платье, которое на нее надели час назад, и впервые за весь этот день перестала бояться. Не потому, что стало не страшно. Потому что страх вдруг сделался не важен рядом с тем, что она собиралась сделать.

– Идемте, советник, – сказала она. – Я сяду сама.

За высокими окнами-прорехами, там, на далеком окоеме, черная полоса дыма стала заметно ближе.