Глава 2. Чей-то голод

Ясна не успела закричать.

Корни оплели ее по грудь, плотно, но не больно, скорее как вторая кожа, и в висках запульсировало что-то чужое, горячее. Она попыталась отшатнуться, но ноги не слушались: подошвы будто приросли к ступеням. Живое дерево поднималось по ней снизу вверх, обстоятельно, без спешки, как поднимается вода в затопляемом чертоге.

– Отпустите ее! – крикнула Иволга и шагнула вперед, но Вардан выставил руку, останавливая наследницу жестом, не терпящим возражений.

– Не мешай, – сказал он тихо. – Трон сам знает, что делает.

– Она корневая третьего круга! – Голос Иволги срывался. – Она лечит гниль в нижних ярусах, она не касалась рун власти, она даже имени достойного не имеет! Как ты можешь позволить?

– Я ничего не позволяю, – Вардан даже не повернул головы, не сводя глаз с Ясны. – Трон позволяет. Или не позволяет. Сейчас он позволяет.

Корни поднимались все выше. Один, самый тонкий, скользнул по шее, замер у горла, и Ясна ощутила, как он пробует ее пульс, настойчиво, жадно. Ей вспомнились слова, что шептали внизу, у костров, когда думали, что она спит: «Трон не венчает. Трон ест».

А потом сквозь чужое горячее давление в висках она услышала другое.

Не голос. Гул.

Он шел откуда-то снизу, из-под пола, из-под ступеней, из-под самого возвышения, и был ровным, низким, нескончаемым. Ясна знала все звуки нижних чертогов: как капает смола, как оседает влажная древесина, как поет на пределе слуха живая жила, по которой идет сок. Этот звук не был ни одним из них. В нем не было дыхания. Он не менялся. Он тянул.

Всю жизнь она клала ладони на больное и слушала. Ремесло сработало само, раньше страха. Ясна закрыла глаза и пошла за звуком вниз, сквозь ступени, сквозь корни, туда, где он был сильнее.

И почуяла, что вокруг нее вовсе не одна тяга, а две. Одна шла от трона к ней, теплая, ласковая, зовущая. Другая шла от нее куда-то вниз, мимо трона, мимо ступеней, вбок и в глубину, и была она холодная, ровная и очень терпеливая.

Кто-то здесь пил. И пил не древо.

– Я не хочу, – выдохнула она, едва шевеля губами.

Корни замерли.

Тишина в зале стала такой плотной, что слышно было, как где-то в глубине древа капает смола. А потом трон качнулся, уже не навстречу, а словно прислушиваясь. Древний голос в голове Ясны прозвучал снова, но теперь в нем слышалась обида:

«Ты же пришла. Сама».

– Я пришла лечить, – прошептала Ясна. – Меня позвали. У вас... у тебя... больные корни в тридцать седьмом секторе. Я должна была мазь приложить и уйти.

Сзади кто-то всхлипнул, то ли от страха, то ли от смеха.

И вдруг корни начали опадать. Медленно, неохотно, будто через силу, они сползали с ее плеч, с груди, с рук, оставляя на коже влажные теплые следы. Последним отпустил тот, что держал запястье. Он задержался на мгновение, погладил костяшки пальцев и втянулся обратно в ступени, словно змея в нору.

Ясна пошатнулась, но устояла.

По чертогу прошло движение, невнятное, испуганное. Служители переглядывались. Один из старцев совета осел на скамью, и его подхватили под локти. Отвергнутые у стены смотрели во все глаза: они-то знали, каково это, когда живое дерево от тебя уползает, но такого не видел никто.

– Невиданно, – произнес Вардан, и в голосе его впервые проскользнуло нечто человеческое, удивление. – Трон послушался. Он никогда не отпускает добровольно.

– Она что-то сделала, – выдохнула Иволга. – Она его заговорила, она низшую магию применила, я требую...

– Замолчи, – оборвал ее Вардан, и на мгновение лицо его стало жестким, как старая кора. – Ты требуешь? Ты, которую трон выплюнул, как гнилой орех? Не смей требовать здесь.

Иволга побелела до синевы. Она развернулась и пошла к выходу чеканным шагом, с прямой спиной, но на пороге остановилась, обернулась и посмотрела на Ясну. В этом взгляде было столько ненависти, что у той похолодело под ложечкой.

– Я запомню тебя, корневая, – сказала Иволга тихо, но в тишине зала ее услышали все. – Запомню твое лицо.

Дверь за ней захлопнулась.

Ясна стояла на второй ступени и никак не могла заставить себя сойти вниз. Ноги были ватные. Под кожей, там, где корень пробовал ее пульс, осталось странное послевкусие: не боль, а как будто кто-то деликатно откусил кусочек и вернул почти весь.

Вардан подошел к ней вплотную. От него пахло сухой травой и воском, запах старой книги, которую редко открывают.

– Ты ведь даже не понимаешь, что произошло, да? – спросил он почти участливо.

– Я понимаю только то, – Ясна сглотнула, чувствуя, как саднит горло там, где прикасался корень, – что меня сейчас чуть не съели.

– Съели бы, – кивнул Вардан. – Если бы ты согласилась. Трон питается волей. Он берет не силой, а согласием. Чем дольше ты позволяешь ему пить твою решимость, тем глубже он врастает. Королева Ирмела соглашалась двенадцать весен. По капле, по часу, по утренней молитве. И видишь, до чего досоглашалась.

Ясна перевела взгляд на трон. Королева по-прежнему сидела на нем, неподвижная, подернутая корой, с глазами живыми и бесконечно усталыми. Но губы ее шевельнулись. Чуть-чуть. Беззвучно.

– Она жива, – поняла Ясна.

– Пока трон пьет, жива, – поправил Вардан. – Но если трон откажется от нее, кора затянет лицо за ночь. Она знает. И она ждет.

– Чего ждет?

Вардан не ответил.

Он отошел к нижней ступени и заговорил с распорядителем вполголоса, а Ясна осталась стоять. Она смотрела на подлокотник трона, где кора Ирмелы срасталась с корой дерева так плотно, что уже не разобрать было, где кончается женщина.

И вдруг ей стало нехорошо от простой мысли, которую всякий здесь, кажется, считал само собой разумеющейся.

Она всю жизнь лечила. Она знала на ощупь, как выглядит рана, которую живое затягивает, и как выглядит рана, которую живое не может затянуть. Кора не растет по человеку сама. Кора растет туда, куда ее тянут.

– Советник, – сказала она громко. – Кто ее посадил?

Вардан обернулся. Медленно.

– Ее венчал совет. По обряду.

– Я не про обряд. – Ясна показала подбородком на трон. – Дерево не берет здоровое. Дерево вообще ничего не берет, оно отдает, а берет только то, что уже мертвое и ничье. Я двадцать лет с ним разговариваю, советник. Оно так не делает.

В чертоге стало очень тихо.

Вардан улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла ровная, как все, что он делал.

– Вот поэтому корневиц и не пускают в верхние круги, дитя, – сказал он мягко. – Вы читаете букву и думаете, что прочли книгу. Ты знаешь малый корень. А тут все древо, и у него свои законы, и они старше твоего мха.

– Может быть, – согласилась Ясна. – А может быть, тут просто не спрашивали никого, кто умеет слушать.

Она думала, он рассердится. Он не рассердился. Он посмотрел на нее внимательно и долго, как смотрят на найденный в кладовой инструмент, о котором пока не решили, для чего он.

– Занятная, – сказал он наконец. – Ступай к стене, дитя. Мы еще не закончили.

Их пробовали еще с полчаса, всех, кого успели собрать: подмастерий, водоносов, двух знатных девиц, которых притащили от родни насильно и которые ревели, ожидая, что дерево их укусит. Дерево не кусало. Дерево отползало. Один раз корень скользнул было навстречу мальчишке-подпаску, но тут же вернулся обратно, и мальчишку увели, а Вардан долго смотрел ему вслед, будто запоминал.

Ясна стояла у стены рядом с отвергнутыми и слушала, о чем они шепчутся.

– Меня в третий раз водят, – сказала худая женщина лет сорока, кутаясь в платок. – При Ирмеле водили, при Велеславе водили. Каждый раз пробуют, каждый раз отпускают. Я уж привыкла.

– А тех, кого не отпускают? – спросила Ясна.

Женщина посмотрела на нее пусто.

– Так их и не бывает, милая. Берут одну на двенадцать весен. Между разами тихо.

– А между разами куда девают тех, у кого дар посильнее?

– Записывают, – сказала женщина. – Приходит писец, спрашивает имя, круг, что умеешь, и записывает в свиток. И все. Живи дальше.

Она сказала это буднично, как говорят о переписи скота, и отвернулась, а Ясне отчего-то стало холодно в теплом чертоге. Она вспомнила Пелагею с ее четырьмя девками, которых проводили наверх. И подумала, что если писец приходит и записывает, то у совета где-то лежит свиток, где перечислены все, в ком есть корневой дар, с именами, кругами и умениями. Список готовых.

Готовых к чему, никто из стоящих у стены не спрашивал. Наверху не принято было спрашивать. Наверху принято было отвечать.

Ясна стояла у стены и растирала запястье.

Оно горело.

Не болело, а именно горело, ровным сухим теплом, как горит место, к которому долго прижимали ладонь. Она сунула руку под передник, но легче не стало. И тогда, украдкой, повернувшись к стене, она отвела серую холстину рукава.

Старый след, который Пелагея звала родимым пятном, изменился.

Он больше не был тусклым, как выцветший шрам. Он светился изнутри, тонко и ровно, бледным зеленовато-серебряным светом, и в этом свете стало видно то, чего Ясна за двадцать лет ни разу не разглядела: след не был пятном. Это был рисунок. Тонкая ветвь, обнявшая раскрытую ладонь, а по ладони россыпь мелких капель.

Она уронила рукав так быстро, будто обожглась.

И, подняв голову, встретилась взглядом с королевой Ирмелой.

Королева смотрела прямо на нее. Только на нее. И глаза у нее были не усталые, а страшно, до боли живые, и в них стояло такое напряжение, будто она изнутри своей деревянной скорлупы кричала.

Ирмела открыла рот. Широко, с усилием, словно разлепляя кору на губах. И произнесла одно слово, хрипло, едва слышно, но Ясна разобрала:

– Беги.

Ясна дернулась к выходу.

Она успела сделать три шага, прежде чем Вардан взял ее за локоть. Хватка у него оказалась железной, совсем не по руке для старика, читающего свитки.

– Куда же ты, дитя, – сказал он ласково.

– Мне вниз. У меня тридцать седьмой сектор не обложен.

– Тридцать седьмой обойдется. – Он не отпускал. Он смотрел не в лицо ей, а на ее руку, и Ясна с ледяной ясностью поняла, что серая холстина рукава задралась, когда он ее перехватил, и что светящийся след виден весь, от ладони до половины предплечья.

Вардан молчал очень долго. Секунды три. За эти три секунды его лицо не изменилось ни на волос, и именно поэтому Ясне стало по-настоящему страшно: она видела, как человек прячет то, что его ударило, и знала, как это выглядит, потому что так прячут боль ее больные.

Потом он аккуратно опустил ее рукав. Сам. Двумя пальцами, будто поправлял повязку.

– Вот оно что, – сказал он очень тихо, только для нее. – Надо же. Через столько лет.

– Что это? – спросила Ясна. – Вы знаете, что это?

– Родимое пятно, – сказал Вардан.

Он повернулся к чертогу, и голос его переменился, стал звучным, ровным, тем самым голосом, которым тут объявляли волю совета уже не первое столетие.

– Довольно проб, – сказал Первосоветник. – Древо назвало. Корневая третьего круга. Готовьте Венечный чертог. Венчание на восходе луны.

Зал загудел. Кто-то из старцев поднялся, протестуя, и голос его потонул в общем шуме. Распорядитель уже щелкал пальцами, созывая служителей. Отвергнутых погнали к дверям.

– Я не соглашалась, – сказала Ясна.

Вардан обернулся к ней с искренним, теплым, почти отеческим удивлением.

– Разумеется, нет, – сказал он. – Мы и не спрашивали. Спрашивают у того, у кого есть выбор.

Он кивнул кому-то за ее плечом. Ясна оглянулась.

Радим уже стоял там, у нее за спиной, с копьем у плеча, каменный, с лицом, по которому нельзя было прочесть ничего, и только костяшки на древке побелели.

– Стражник, – сказал Вардан. – С этой минуты ты приставлен к королеве. Днем и ночью, до восхода луны и после. Головой отвечаешь.

– Слушаюсь, – сказал Радим, глядя в пол.

А в высокие прорехи под сводами уже втекал вечер, и на дальнем окоеме, там, где земля сходилась с небом, стояла черная полоса, которую Ясна еще третьего дня приняла бы за грозу.