Глава 1. Корни выбирают

Корень под ладонью Ясны бился, как загнанное сердце.

Она стояла на коленях в самом нижнем чертоге Прародительницы, там, где своды исполинского древа уходили во тьму, а пахло сырой землей, смолой и умиранием. Толстый, в обхват, живой отросток почернел на треть, и чернота ползла дальше: медленно, упрямо, как тень сумерек по свежему снегу. Ясна прижимала к теплой коре обе ладони и тянула сквозь себя ту тонкую нить, которой ее никто не учил, но которую она чуяла с малолетства. Живое к живому. Отдай мне немного боли. Я подержу.

– Ну держись, миленький, – шептала она пересохшими губами. – Держись. Ты старше всех королей вместе взятых, тебе ли сдаваться.

Чернота дрогнула и отступила на волосок. Ясну повело, в глазах потемнело, как бывало всегда, когда она забирала слишком много. Она и забирала слишком много. Корневницам не дозволялось лечить Порчу собой, только обкладывать язвы золой да живичным мхом. Но мох тут давно уже не держал, а смотреть, как гниет живое, Ясна не умела с тех пор, как себя помнила.

За спиной зашуршал мох, и по лужам прошлепали мягкие старушечьи подошвы.

– Опять собой, – сказала Пелагея без всякого укора, одной усталостью. – Я тебя тридцатый раз прошу. Возьмешь чужую гниль сверх меры, ляжешь рядом с корнем, и будет вас двое больных, а лечить обоих некому.

– Он бы к утру не дожил, бабушка.

– И ты не доживешь, если так лечить. – Старуха опустилась рядом, кряхтя, разложила на камне свои свертки: сухой мох, зола, живичная мазь в берестяном коробе. Руки у нее были узловатые, все в старых ожогах от больных корней, и Ясна знала на память каждую отметину, потому что выросла у этих рук. – Гляди сюда. Обложить, обвязать, отойти. Отойти, Ясна. Мы не боги, мы прачки при чужой хвори.

Ясна отняла ладони. На коре, там, где они лежали, остались два светлых пятна: живое дерево нехотя отпускало ее и еще пару вдохов тянулось следом, будто просило не уходить.

Третий круг просыпался вокруг них. Нижние чертоги Прародительницы были не залами, а норами и переходами между корневых узлов, где кора уже старая, теплая и глухая, где вечно капает, где живут те, кого наверху считают не то прислугой, не то грибницей. Триста корневиц. Врачевательницы больных отростков. Их учили слушать корень ухом, читать боль пальцами и держать язык за зубами. Их не звали в верхние круги даже подавать чаши.

Ясна поправила рукав на левом запястье. Под серой холстиной у нее был след, тонкий и светлый, свернувшийся спиралью, будто кто-то давным-давно приложил к коже теплую ветку. Пелагея говорила, что это родимое пятно, каких у людей и эльфов не сосчитать. Другие корневицы говорили, что это ожог. Ясна знала одно: когда она бралась за больной корень, след теплел.

– Тридцать седьмой сектор еще ждет, – сказала Пелагея, завязывая узел. – И в сорок первом жилы пошли темнеть.

– Вчера были чистые.

– А сегодня темные. – Старуха посмотрела вверх, на своды, туда, где над ними лежала тысяча локтей живого дерева и целое королевство. – Оно быстрее пошло, девочка. Я такого за всю жизнь не видала.

За спиной загремели по влажным ступеням шаги, быстрые, злые.

– Ясна! Да оставь ты этот корень!

Радим скатился по лестнице, едва не полетев кубарем, и факел в его руке заметался, как перепуганная птица. Потомственный стражник, широкий в плечах, с упрямым подбородком, он и в парадном железе умудрялся выглядеть так, будто только что дрался с кем-то из-за пустяка.

– Наверх. Немедля. Тебя требуют в Венечный чертог.

– Меня? – Она не обернулась. – Радим, я корневница третьего круга. Меня не требуют в Венечный чертог. Меня туда и на порог не пускают.

– Королева умирает.

Слова упали в темноту, и корень под ее ладонями будто затих, прислушиваясь. Ясна медленно поднялась. Колени затекли, юбка промокла до нитки, ладони были черны от смоляной жижи.

– Ирмела? – тихо переспросила она. – Уже?

– Древо забирает ее. – Радим сглотнул. Потомственного стражника било крупной дрожью, и это пугало сильнее всяких слов. – Почти всю уже забрало. По грудь она уже не она, а кора. Совет собрался. Иволгу подвели к трону принять венец. А трон... – Он запнулся. – Ясна, трон ее не взял. Корни от наследницы шарахнулись, будто от огня. От родной крови шарахнулись, понимаешь? Первосоветник рвет и мечет. Велел собрать всех, в ком есть хоть капля корневого дара. Всех до единого. И тебя.

Пелагея очень медленно завязала последний узел на повязке. Потом сказала, не поднимая головы:

– Не ходи.

– Бабушка...

– Не ходи, я говорю. – Голос у старухи сел. – Я на своем веку проводила наверх четырех наших девок. Все с даром. Все хорошие. Ни одна вниз не вернулась. Им пишут отъездные грамоты к родне, а родня потом приходит сюда и спрашивает, куда делась дочь. – Она наконец подняла глаза, и в них было такое, чего Ясна у нее раньше не видела: не страх, а старая, привычная, стершаяся ненависть. – Наверху не лечат, девочка. Наверху берут.

– Ее приведут силой, если не пойдет, – хмуро сказал Радим. – Люди Вардана уже идут по всем ходам. Так хоть на своих ногах войдет.

Ясна вытерла ладони о передник, размазав по нему черноту. Сердце колотилось, и не от страха даже, а от дурного предчувствия: будто древо, вздымавшееся над ней на тысячу локтей, вдруг повернулось всей своей громадой и посмотрело на нее одну.

– Я не хочу наверх, – сказала она. – Ты же знаешь, что трон делает с теми, кого берет. Ирмела села на него совсем молодой. Двенадцать весен, и вот, кора по грудь. До нее была Велеслава, до Велеславы Зорнеса. Ни одна не дожила до седых волос. Трон не венчает, Радим. Трон ест.

– Вот и скажи это Первосоветнику, – мрачно отозвался стражник. – Идем.

Пелагея поймала ее за подол, когда она уже шагнула к лестнице. Сунула в руку берестяной коробок с живичной мазью, будто это могло чем-то помочь там, наверху.

– Ничего им не отдавай, – сказала она. – Слышишь? Ни силы, ни согласия. Что бы ни говорили. Наверху сначала просят.

Наверх вела бесконечная спираль лестниц, обвивавших живое сердце древа.

Чем выше, тем светлее становилось: сквозь щели в коре пробивались зелено-золотые лучи, в них плавала, как искры, цветочная пыльца. Ясна поднималась и злилась на себя за то, что идет. За то, что колени сами несут ее вверх, будто кто-то тянет за ту самую теплую нить, которой она врачевала корни.

Они шли мимо второго круга, где начинались настоящие покои: обжитые дупла с занавесями, кладовые, мастерские, где резали посуду из наростов. Потом мимо кладовых первого, где на живых крюках висели связки сушеных грибов и вяленого мяса, а над каждой связкой стоял писец и вел счет. Люди оборачивались им вслед. Шепот шел по переходам впереди них, быстрее, чем они успевали подниматься.

– Радим, – сказала Ясна на середине четвертого пролета. Дышать было тяжело. – Ты ее видел? Королеву?

– Издали.

– И как?

Он долго молчал.

– Как дерево, у которого осталось лицо, – сказал он наконец. – Ясна. Ты бы правда не ходила, а?

– А ты бы правда меня не повел.

– Я служу, – сказал он глухо. – У меня, кроме службы, ничего. Ни рода, ни отца. Отца в позапрошлую зиму завалило в нижнем ходу, и совет выдал мне его копье, и все.

– И потому ты идешь и ведешь меня.

– И потому я иду рядом. – Он не смотрел на нее. – Разница есть.

Венечный чертог открылся разом, огромный и светлый.

Колонны здесь были не колоннами, а живыми стволами в три обхвата, уходящими в резной потолок-крону, сквозь который лился день. А в середине, на возвышении из перевитых корней, стоял трон. Он не был вырезан или сколочен. Он вырос прямо из пола, из тела Прародительницы, выпустив спинку, подлокотники, ступени, и все это медленно, едва заметно шевелилось, как дышит спящий.

На троне сидела королева Ирмела.

Ясна узнала ее только по лицу. Все остальное, руки, стан, шея, уже подернулось корой, тонкой, серебристо-бурой, и из этой коры прорастали в подлокотники тонкие корешки, будто трон пил королеву через кончики пальцев. Глаза Ирмелы были открыты. Живые. И такие усталые, что у Ясны перехватило горло.

Вдоль стен стоял совет: восемь старцев в темных одеждах, писцы, служители, стража. Пахло воском, живицей и тяжелыми благовониями, какими наверху перебивают запах беды.

– Еще одна корневая, – раздался ровный голос.

У ступеней стоял Вардан, Первосоветник, высокий, в темно-зеленом, с лицом гладким и непроницаемым, как речная галька. Он был стар, но не так, как стары люди. Ясна слышала краем уха, что он сидит в совете дольше, чем помнят летописи, и никогда не задумывалась над этим: советники всегда были, как всегда были стены.

– Третьего круга, – сказал он, глянув на ее серую холстину. – Что ж, испробуем и ее. Все прочие уже отвергнуты.

Возле трона застыла Иволга, наследница, бледная от ярости, с побелевшими губами. Высокая, темноволосая, в дорогом платье, надетом небрежно, будто нарочно. Она смотрела на Ясну так, будто та уже отняла у нее нечто свое.

– Пусть попробует, – сказала Иволга звонко. – Пусть все попробуют. Прачки, водоносы, псари. Раз уж в этом чертоге больше не считаются с кровью.

– С кровью считается трон, – не оборачиваясь, отозвался Вардан. – Он посчитал.

Ясна увидела, как это было. Ей не рассказывали, ей показали: у нижней ступени стояла на коленях девушка из второго круга, тонкая, зареванная, и служитель разжимал ей пальцы, отводя ладонь от корня. Корень отодвигался сам. Живое дерево уползало от протянутой руки, скручиваясь, как скручивается лист над огнем, и девушку уводили, а на ее место вели следующую.

Их было десятка полтора. Отвергнутых. Они стояли теперь у стены, потерянные, растирая запястья, и никто им ничего не объяснял.

– Подойди, – велел Вардан. – Коснись корня. Древо давно не разбирает круги и роды. Оно берет того, кого хочет. Или не берет никого, и тогда к утру все мы станем золой.

– Что будет с теми, кого оно возьмет? – спросила Ясна.

В чертоге стало тише. Такого вопроса здесь, кажется, давно не задавали вслух.

Вардан повернул к ней голову. У него были светлые, спокойные, очень внимательные глаза, и они смотрели на нее с интересом естествоиспытателя, которому в руки попал занятный жук.

– Она станет королевой, – сказал он мягко. – Она будет поить древо собой, а древо в ответ разбудит глубокие корни, что держат весь предел, и укроет нас от чужих глаз. Так стоял этот дом тысячу лет. Так он стоит сейчас, пока мы с тобой разговариваем.

– Я спросила не о том.

– Я ответил то, что есть, – сказал Вардан без тени раздражения. – Подойди, дитя.

Ясна хотела сказать, что не будет касаться. Что уйдет вниз, к своим больным корешкам, где все честно и понятно, где Пелагея варит мазь, а Радим приносит из караульни ворованный мед.

Но ноги уже несли ее к возвышению.

Она шла и чувствовала, как под левым рукавом теплеет старый след, как теплел он над каждым больным корнем, только сильнее, гораздо сильнее, и от этого тепла у нее звенело в ушах. Отвергнутые у стены смотрели на нее. Иволга смотрела на нее. Ирмела на троне смотрела на нее, и в живых ее глазах медленно, страшно проступало что-то, чему Ясна тогда еще не знала названия.

Она поднялась на первую ступень.

И трон качнулся навстречу.

Корни на ступенях зашевелились. Они не отпрянули, как от Иволги, не свернулись, как над огнем. Они потянулись к ней, разворачиваясь, раскрываясь, будто десятки тонких пальцев тянулись к теплу. По залу пронесся общий вздох. Кто-то попятился. Служитель уронил чашу, и та покатилась по плитам с долгим глиняным звоном, и никто не нагнулся ее поднять.

Тонкий усик коснулся запястья Ясны, теплый, влажный, живой. Он лег точно на светлый след под рукавом, будто знал, куда ложиться.

И в тот же миг в голове ее, откуда-то из самой глубины древесной тьмы, прошелестел голос, древний и радостный, как ветер в кронах:

«Наконец-то ты пришла».

А корни хлынули вверх, к ее рукам, к плечам, к горлу.