Глава 3. Направление к другому специалисту

Он сказал это в начале сессии.

Не в середине, когда я уже расслабилась бы и потеряла бдительность. Не в конце, как смягчённый итог разговора. В самом начале, пока я ещё снимала пальто и вешала его на крючок у двери, и рука у меня дёрнулась, и пальто съехало, и я подхватила его, и это была, пожалуй, лучшая метафора происходящего.

— Ася, мне нужно сказать вам кое-что важное до того, как мы начнём.

Я обернулась. Он стоял — не сидел, как обычно, а стоял у окна, немного отвернувшись, и в этом была такая явная нарочитость, такая старательная поза человека, который готовится к трудному разговору, что у меня сразу сжалось что-то под рёбрами.

— Говорите, — сказала я.

— Я думаю, что будет правильно направить вас к другому специалисту.

Тишина. Хорошая, плотная тишина, в которой я успела услышать, как тикают часы на его столе — маленькие, деревянные, я их раньше не замечала — и как за окном проезжает машина, и как где-то в коридоре Вера ставит чайник.

— Почему? — спросила я. Голос получился ровным. Я была им почти горда.

— Конфликт интересов, — сказал он.

Три слова. Два из них — профессиональный термин, и всё равно они попали точно туда, куда целились, — или туда, куда я позволила им попасть, что, возможно, одно и то же.

— Это означает то, что я думаю? — спросила я.

Он наконец обернулся. Смотрел на меня — прямо, не в сторону, не вбок, и это было непривычно, и от этого становилось сложнее дышать.

— Ася.

— Просто скажите да или нет, — перебила я. — Вы достаточно хороший терапевт, чтобы знать: иногда людям нужен прямой ответ, а не ещё один вопрос.

Пауза. Долгая. Он снял очки — протёр стекло — надел обратно. Жест, который я уже знала наизусть.

— Это означает, что я не могу оставаться вашим терапевтом в текущих обстоятельствах, — сказал он наконец. — И что я нашёл для вас прекрасного специалиста, Марину Олеговну, которая работает в той же модальности и с большим опытом именно в тревожных расстройствах.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Нет, — согласился он. — Не ответ.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Фикус у окна безмятежно блестел листьями, совершенно не интересуясь происходящим.

— Можно я задам вам кое-что? — спросила я.

— Конечно.

— Вы понимаете, что если это то, что я думаю, то ваша прекрасная Марина Олеговна мне не поможет? Потому что то, от чего мне надо лечиться, — это не тревога. Это вы.

Что-то мелькнуло в его лице — быстро, как тень от облака, и так же быстро исчезло. Профессионализм — это тоже мышца, и у него она была явно хорошо натренирована.

— Именно поэтому, — сказал он тихо, — я и говорю, что не могу продолжать работу с вами.

Я кивнула. Медленно, как будто соглашаясь с чем-то, с чем соглашаться не собиралась.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда у меня последний вопрос как к терапевту. Последний раз, как специалиста.

— Слушаю.

— Как вы советуете справляться с чувством, которое знаешь, что неуместно, невозможно и явно плохо кончится, но которое всё равно есть и никуда не девается?

Он молчал секунду. Две. Три.

— Признавать, — сказал он наконец. — Не бороться. Называть. Давать пространство — но не давать управлять.

— Это применимо к обеим сторонам разговора? — спросила я.

На этот раз он ничего не ответил.

Я взяла пальто с крючка — в этот раз аккуратно, без самодеятельности — и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась.

— Карточку Марины Олеговны оставьте у Веры, — сказала я. — Я заберу.

— Хорошо.

— И ещё одно.

— Да?

Я открыла дверь.

— Спасибо за честность. Это редкость.

Я вышла. Дверь закрылась за мной — тот же тихий щелчок, что и всегда. Восемь шагов по коридору. Приёмная. Вера с чашкой чая смотрела на меня с осторожным любопытством — видимо, по лицу было что-то заметно.

— Всё хорошо? — спросила Вера.

— Отлично, — сказала я. — Скоро заберу карточку у вас.

Я вышла на улицу. Ноябрь был злой и ветреный, пах листьями и холодом. Я дошла до угла, завернула, остановилась у стены какого-то магазина и просто стояла минуту, дышала.

«Конфликт интересов».

Значит, он тоже это чувствует. Или чувствовал. Или — что хуже всего — продолжает чувствовать, и именно поэтому поступает правильно: убирает себя из уравнения, потому что иначе уравнение не решится.

Это было профессионально. Это было правильно. Это было именно то, что должен делать хороший специалист.

И именно поэтому я стояла у стены магазина с мокрыми глазами и думала о том, что терапевт, который делает всё правильно, — это, возможно, самый опасный человек из всех, кого я встречала.

Телефон завибрировал. Катя: «Ну что, поговорили?»

Я набрала в ответ: «Он меня направил к другому специалисту».

Катя печатала долго. Потом: «Подожди. ЭТО что означает???»

Я убрала телефон.

Это означало именно то, что она думает. И именно то, что я думаю. И именно то, что нам обоим, видимо, придётся с этим что-то делать — только теперь без еженедельных сессий в четверг в четыре, без кресла напротив, без очков в тонкой оправе и привычки наклонять голову, когда слушает.

Без правил.

Я сделала шаг от стены. Потом ещё один. Ноябрьский ветер толкнул меня в спину, как будто в насмешку — или в подбадривание, это уж как смотреть.

Я пошла к метро.

Завтра я позвоню Марине Олеговне и запишусь на приём. Послезавтра. Или через неделю. Это не срочно.

Зато другое — срочно. Другое уже горит и требует ответа, и ни один дневник тревоги его не погасит. И ни один другой специалист не объяснит мне, что делать с мужчиной, который знает все мои триггеры, который намеренно шагнул в сторону, потому что иначе — и который не ответил на мой последний вопрос.

Потому что молчание — тоже ответ.

Иногда — самый честный из всех.