Глава 1. Сорок пять минут в неделю

Я пришла с опозданием на восемь минут и сразу же возненавидела себя за это.

Не потому что опоздания сами по себе плохи – хотя да, плохи, и я это знаю, и моя мама это знает, и весь мой бывший офис это знал. Я возненавидела себя за то, что восемь минут в приемной я потратила на проверку, не слишком ли мятая у меня юбка, не слишком ли тушь растеклась под правым глазом и не пахнет ли от меня метро. Как будто это имело значение. Как будто психотерапевту есть дело до моей юбки.

Кабинет был небольшой и намеренно нейтральный. Книги на полке, расставленные слишком ровно – явно для успокоения тревожных пациентов. Два кресла, развернутые под углом друг к другу, так чтобы можно было смотреть мимо собеседника, если станет невыносимо. Горшок с фикусом у окна. Фикус выглядел живым, что уже внушало некоторое доверие к хозяину кабинета.

– Ася Громова? – он поднялся из кресла, когда я вошла, и это было неожиданно. Я привыкла, что люди при должностях остаются сидеть, давая понять разницу в положении.

– Она самая, – сказала я, и голос вышел увереннее, чем я ожидала. – Извините за опоздание. Красная линия стояла.

– Ничего, – сказал он. – Садитесь, пожалуйста.

Илья Северский был именно таким, каким выглядел на фотографии на сайте клиники: тридцать с небольшим, темные волосы, очки в тонкой оправе, которые он, кажется, не снимает никогда. Фотография не врала, но и не говорила всего. Она не передавала, как он смотрит – внимательно и немного вбок, словно разглядывает тебя не в лоб, а изучает через стекло. Не неприятно. Просто непривычно.

Я села. Поставила сумку на пол, потом передумала и поставила на колени, потом снова на пол. Он сделал вид, что не заметил.

– Расскажите, что привело вас ко мне.

Стандартный вопрос. Я к нему готовилась. Дома, в три ночи, пока лежала без сна и смотрела в потолок, я репетировала ответ на этот вопрос. Получалось складно: паническая атака в метро три месяца назад, потом еще одна, потом – в супермаркете, в переговорной на работе, один раз прямо в душе, что особенно обидно, потому что душ – это же безопасное место, или должно быть. Бессонница. Хроническая тревога, которую я несу с собой, как рюкзак с кирпичами, и уже не замечаю веса, но устаю все равно.

– У меня панические атаки, – сказала я. – И, кажется, тревожное расстройство. Хотя это я сама поставила себе диагноз по интернету, так что, возможно, я просто драматизирую.

Уголок его рта чуть дернулся.

– Люди, которые «просто драматизируют», как правило, не приходят на терапию.

– Люди, которые просто драматизируют, приходят на терапию именно потому, что они драматизируют.

Пауза. Он смотрел на меня – не пристально, но внимательно, с этой своей привычкой немного склонять голову, будто лучше слышит именно так.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Давайте начнем с начала. Расскажите про первую атаку.

Я рассказала. Это было проще, чем я думала, – наверное, потому что он не перебивал и не сочувствовал в голос, как делают друзья, которые хотят помочь, но не знают как. Он просто слушал. Иногда кивал. Один раз задал вопрос, который меня удивил: «А что вы ели в тот день?» – и я почему-то ответила честно: ничего, потому что забыла, потому что готовилась к презентации, потому что думала, что потом наверстаю.

– Это часто бывает? – спросил он. – Забываете есть, когда нервничаете?

– Или ем слишком много, – призналась я. – Одно из двух.

– Понятно.

Сорок пять минут пролетели так, что я не заметила. Когда он сказал, что время вышло, я почти удивилась – показалось, что мы только начали.

– На следующей сессии мы поговорим о триггерах, – сказал он, поднимаясь. – Попробуйте до встречи записывать моменты, когда тревога нарастает. Не оценивать, просто фиксировать.

– Дневник тревоги, – повторила я. – Звучит как сборник жалоб.

– Звучит как инструмент, – поправил он спокойно. – Разница принципиальная.

Я застегнула сумку. Встала. В момент, когда проходила мимо него к двери, почувствовала – краем сознания, на секунду, как ощущение тепла от батареи в холодном коридоре – что мне не хочется уходить. Что сорок пять минут в этом кресле были первыми за три месяца, когда я не чувствовала, что должна держать себя в руках.

Я вышла, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

В метро я достала телефон и записала в заметки: «Не думать о нем между сессиями». Потом стерла. Потом написала снова.

Потом поставила телефон в беззвучный режим и засунула в сумку, потому что некоторые мысли лучше не формулировать письменно.