Глава 1. Сорок пять минут в неделю

Я пришла с опозданием на восемь минут и сразу же возненавидела себя за это.

Не потому что опоздания сами по себе плохи — хотя да, плохи, и я это знаю, и моя мама это знает, и весь мой бывший офис это знал. Я возненавидела себя за то, что восемь минут в приёмной я потратила на проверку, не слишком ли мятая у меня юбка, не слишком ли тушь растеклась под правым глазом и не пахнет ли от меня метро. Как будто это имело значение. Как будто психотерапевту есть дело до моей юбки.

Кабинет был небольшой и намеренно нейтральный. Книги на полке, расставленные слишком ровно — явно для успокоения тревожных пациентов. Два кресла, развёрнутые под углом друг к другу, так чтобы можно было смотреть мимо собеседника, если станет невыносимо. Горшок с фикусом у окна. Фикус выглядел живым, что уже внушало некоторое доверие к хозяину кабинета.

— Ася Громова? — он поднялся из кресла, когда я вошла, и это было неожиданно. Я привыкла, что люди при должностях остаются сидеть, давая понять разницу в положении.

— Она самая, — сказала я, и голос вышел увереннее, чем я ожидала. — Извините за опоздание. Красная линия стояла.

— Ничего, — сказал он. — Садитесь, пожалуйста.

Илья Северский был именно таким, каким выглядел на фотографии на сайте клиники: тридцать с небольшим, тёмные волосы, очки в тонкой оправе, которые он, кажется, не снимает никогда. Фотография не врала, но и не говорила всего. Она не передавала, как он смотрит — внимательно и немного вбок, словно разглядывает тебя не в лоб, а изучает через стекло. Не неприятно. Просто непривычно.

Я села. Поставила сумку на пол, потом передумала и поставила на колени, потом снова на пол. Он сделал вид, что не заметил.

— Расскажите, что привело вас ко мне.

Стандартный вопрос. Я к нему готовилась. Дома, в три ночи, пока лежала без сна и смотрела в потолок, я репетировала ответ на этот вопрос. Получалось складно: паническая атака в метро три месяца назад, потом ещё одна, потом — в супермаркете, в переговорной на работе, один раз прямо в душе, что особенно обидно, потому что душ — это же безопасное место, или должно быть. Бессонница. Хроническая тревога, которую я несу с собой, как рюкзак с кирпичами, и уже не замечаю веса, но устаю всё равно.

— У меня панические атаки, — сказала я. — И, кажется, тревожное расстройство. Хотя это я сама поставила себе диагноз по интернету, так что, возможно, я просто драматизирую.

Уголок его рта чуть дёрнулся.

— Люди, которые «просто драматизируют», как правило, не приходят на терапию.

— Люди, которые просто драматизируют, приходят на терапию именно потому, что они драматизируют.

Пауза. Он смотрел на меня — не пристально, но внимательно, с этой своей привычкой немного склонять голову, будто лучше слышит именно так.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте начнём с начала. Расскажите про первую атаку.

Я рассказала. Это было проще, чем я думала, — наверное, потому что он не перебивал и не сочувствовал в голос, как делают друзья, которые хотят помочь, но не знают как. Он просто слушал. Иногда кивал. Один раз задал вопрос, который меня удивил: «А что вы ели в тот день?» — и я почему-то ответила честно: ничего, потому что забыла, потому что готовилась к презентации, потому что думала, что потом наверстаю.

— Это часто бывает? — спросил он. — Забываете есть, когда нервничаете?

— Или ем слишком много, — призналась я. — Одно из двух.

— Понятно.

Сорок пять минут пролетели так, что я не заметила. Когда он сказал, что время вышло, я почти удивилась — показалось, что мы только начали.

— На следующей сессии мы поговорим о триггерах, — сказал он, поднимаясь. — Попробуйте до встречи записывать моменты, когда тревога нарастает. Не оценивать, просто фиксировать.

— Дневник тревоги, — повторила я. — Звучит как сборник жалоб.

— Звучит как инструмент, — поправил он спокойно. — Разница принципиальная.

Я застегнула сумку. Встала. В момент, когда проходила мимо него к двери, почувствовала — краем сознания, на секунду, как ощущение тепла от батареи в холодном коридоре — что мне не хочется уходить. Что сорок пять минут в этом кресле были первыми за три месяца, когда я не чувствовала, что должна держать себя в руках.

Я вышла, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

В метро я достала телефон и записала в заметки: «Не думать о нём между сессиями». Потом стёрла. Потом написала снова.

Потом поставила телефон в беззвучный режим и засунула в сумку, потому что некоторые мысли лучше не формулировать письменно.