Глава 3. Клетка тяжелее дракона
За Пергаментом Аглая бежала едва ли не бегом, что в халате поверх форменного платья выглядело со стороны совсем не по-архивному, но времени на приличия уже не оставалось. Кузьма Полено встретил ее у калитки с явным сожалением: за час дракон успел выслушать историю всей его жизни, начиная со свадьбы и заканчивая тяжбой с соседом из-за межи, и слушал, по словам самого Кузьмы, «внимательнее, чем покойная жена».
— Возвращаю имущество в срок, без нареканий, — доложил Пергамент, поднимаясь на все четыре лапы с достоинством чиновника, вызванного с обеда раньше времени. — Гражданин Полено, к слову, превосходно исполняет форму опеки, рекомендую его как поручителя на будущее.
— Будущего лучше бы не было, — сказала Аглая, уже шагая обратно к архиву и на ходу пересказывая ему манифест, ячейку четырнадцать и записку про измененное время. — Груз идет к нам во двор, Пергамент. Не ко мне домой — в архив. К половине двенадцатого.
Дракон помолчал ровно столько, сколько требуется опытному ревизору, чтобы оценить масштаб бедствия прежде, чем произнести вслух что-то безответственное.
— Тогда нам стоит поторопиться, — сказал он наконец. — Груз, прибывающий с измененным адресом за час до срока, обычно сопровождает курьер, которому велено сдать документы и уехать как можно быстрее, не вступая в разговоры. Такого курьера нужно перехватить до подписи, а не после.
— Вы говорите так, будто у вас за плечами не одна подобная история.
— У меня за плечами тридцать две таких истории, гражданка Веточкина, и ни одна не заканчивалась быстро, — отозвался Пергамент, прибавляя шаг и волоча по мостовой хвост, который то и дело задевал чужие заборы, вызывая новую волну ахов у прохожих. — Заметьте закономерность: чем торопливее курьера гонят в дорогу, тем меньше отправитель хочет, чтобы кто-то успел задать вопрос до прибытия.
Они прошли мимо булочной, мимо конторы старьевщика, мимо доски объявлений, где мальчишки уже мелом рисовали дракона с подписью «видели утром», и Аглая на бегу подумала, что к вечеру о ней, вероятно, будут знать даже в тех кварталах, куда она никогда не заглядывала по делам архива.
К архиву они подошли без четверти двенадцать, и Аглая издалека увидела, что перехватывать, судя по всему, уже некого: у главных ворот собралась толпа плотнее, чем утром у ее забора: писари, курьеры, случайные посетители архива, привлеченные скрипом огромной телеги, въезжающей во двор. На телеге, укутанный в цепи и свинцовые пластины так, что дерево платформы прогибалось под весом, стоял ящик размером с амбар, помеченный тем же номером требования, что и утренний бланк. Тимош, снова вызванный кем-то из соседей на звук, топтался у ворот с прежним потрепанным сводом инструкций, явно не находя в нем раздела, применимого к ситуации.
— Гражданка Веточкина! — крикнул Сычов, увидевший ее в толпе. — Вы вовремя, распишитесь скорее, пока курьер не сбежал!
Курьер, молодой парень с равнодушным лицом человека, который развозит грузы третий год и давно перестал спрашивать, что внутри, действительно уже держал наготове расписку и явно намеревался покинуть двор архива при первой возможности.
— Кто отправитель? — спросила Аглая, беря бланк из его рук.
— Так стол двадцать два и написано, гражданка, — пожал плечами курьер. — Мне велено сдать и уезжать, я в чужие бумаги не лезу.
— Велено кем?
— Начальником смены на складе, а тому — сверху, — сказал курьер, косясь на толпу с явным желанием оказаться от нее подальше. — Мое дело маленькое: довез, сдал, подпись взял.
Пергамент шагнул вперед, заслоняя телегу от особо любопытных, и обратился к курьеру тоном, каким обычно уточняют номер статьи у нарушителя.
— Прежде чем груз будет принят, полагается вскрытие в присутствии не менее двух свидетелей и представителя склада, согласно уложению о девятом классе, статья седьмая. Кто у вас свидетель по дороге?
— Никто, — признался курьер. — Спешка была, велели ехать одному.
— Прекрасно, — сказал Пергамент с той интонацией, с какой опытный ревизор произносит слово «прекрасно», имея в виду ровно обратное. — Значит, вскрытие произведем здесь и сейчас, свидетелями назначим стражника, старшего регистратора и меня. Гражданка Веточкина, у вас найдется инструмент снять цепи, или мне придется это сделать зубами, что тоже, строго говоря, нарушение процедуры, но не более серьезное, чем все остальное сегодня.
Замки на ящике оказались обычными, кузнечными, и Тимош, обрадованный наконец делом, для которого не требовалось листать инструкцию, сбил их ломом за две минуты под нервное «осторожнее, осторожнее» Сычова, который держался на безопасном расстоянии и явно уже сочинял в уме объяснительную для завтрашней комиссии.
Крышка отвалилась с гулким стуком, из ящика пахнуло сыростью, свинцом и чем-то паленым, а следом послышался тонкий, совсем не грозный звук: не рев, а всхлип, какой издает существо, много часов просидевшее в темноте и уже не надеющееся, что снаружи будет лучше, чем внутри.
В ящике, свернувшись между обломками свинцовых пластин, лежал дракон, но не такой, как Пергамент: раза в три меньше, с чешуей тускло-серого, а не пергаментного цвета, и с цепью на задней лапе, приклепанной, судя по виду, не гильдейским кузнецом, а кем-то менее аккуратным. Существо подняло голову, увидело толпу, увидело Пергамента, и глаза его расширились так, будто оно узнало не спасителя, а еще одного надзирателя.
— Не бейте, — сказало оно тонким, ломким голосом, больше похожим на голос подростка, чем на голос чудовища. — Я все сделаю, только не говорите хозяину, что я убежал раньше срока.
Толпа ахнула хором, Сычов уронил папку, а Пергамент подался вперед так резко, что цепочка с медной капсулой на его шее звякнула о край ящика.
— Никакого хозяина у гильдейского груза быть не может по определению, — сказал он тихо, и в голосе его впервые за весь день не было ни капли канцелярского самодовольства, только что-то похожее на настоящую тревогу. — Назови свое имя и разряд, дитя.
— Уголек, — прошептало существо. — Без разряда. Меня не регистрировали.
Аглая опустилась на колено рядом с ящиком, не думая больше о толпе, о комиссии и о собственной должности, и произнесла как можно мягче:
— Кто велел тебе оформить требование на мое имя, Уголек?
Дракончик посмотрел на нее долгим, недоверчивым взглядом, потом на печать, свисавшую с шеи Пергамента, и вдруг разжал коготь на передней лапе. Между чешуйками, обмотанная тряпицей, лежала маленькая медная печать с завитком на букве «В», той самой, какую Аглая сама придумала три года назад, только вложенная сюда почему-то вместе со второй, старше и темнее от времени, с выбитым на ней именем: «Ф. Дегтярев».
— Хозяин сказал, печатей две — значит, поедут двое, — прошептал Уголек. — Он сказал, архивариуса давно пора проучить за старое дело, а заодно и от лишнего в хозяйстве избавиться, одним ходом. Велел мне сохранить его печать, если найдут — на меня и свалит.
— Какое старое дело? — спросила Аглая, чувствуя, как земля под коленом становится холоднее.
— Он не говорил прямо, — сказал Уголек. — Только повторял: та, что три года назад подшивала бумаги стола двадцать два, теперь за него ответит.
Договорить дракончик не успел: со стороны ворот донесся звук рога, резкий и требовательный, каким на въезде в город отмечают прибытие не рядового посетителя, а лица, желающего, чтобы об этом знали заранее. Толпа расступилась, и к воротам архива, придерживая шляпу от ветра, широким шагом человека, уверенного в собственных бумагах, направлялся незнакомец в дорожном плаще. В руке у него был бланк: тот же завиток на литере «В», тот же убористый, слишком аккуратный почерк, что стоял под требованием на Пергамента, только в графе получателя, вместо имени Аглаи, значилось другое, выведенное крупно и с нажимом: «Дегтярев Фока Игнатьевич, забирает собственность лично, немедленно, до начала комиссии».
Сычов, увидевший это имя вверх ногами через плечо Аглаи, побледнел так, что даже платок с монограммой не спас положения.
— Фока Игнатьевич, — произнес он тем особым голосом, каким чиновники приветствуют начальство, давно списанное со счетов, но зачем-то воскресшее. — Вас же... вы же по состоянию здоровья...
— По состоянию здоровья я вышел на покой, а не из жизни, Сычов, — сказал незнакомец, останавливаясь в трех шагах от ящика и окидывая толпу взглядом человека, привыкшего, что его слушают, даже когда не хотят. — Рад, что моя печать еще узнаваема, значит, архив хранит имущество не совсем небрежно.
— Ваша печать, — медленно сказала Аглая, поднимаясь с колена, — числится в описи как изъятая из обращения два года семь месяцев назад. Ячейка четырнадцать. Пустая, если вам интересно.
— Ячейка четырнадцать, — повторил Дегтярев с легкой, почти одобрительной улыбкой, будто похвалил способную ученицу. — Вижу, вы уже успели туда заглянуть, гражданка Веточкина. Быстро для одного утра. Впрочем, вы всегда были быстрой, я помню ваши подшивки за первый год службы, аккуратные, дотошные. Слишком дотошные, как выяснилось, для одного конкретного дела.
— Какого дела?
— Не время, — отрезал Дегтярев, поворачиваясь к ящику. — Сейчас меня интересует мое имущество. Уголек, ко мне.
Дракончик вжался в угол ящика, цепь на его лапе звякнула о свинцовую пластину, и Пергамент, до этого молчавший с непривычной для себя выдержкой, шагнул вперед, закрывая ящик собственным крылом.
— Гражданин Дегтярев, — сказал он тоном, каким на памяти Аглаи еще не разговаривал ни с кем за все утро, — груз, доставленный по требованию, оформленному похищенной печатью и поддельной подписью получателя, юридически остается спорным до окончания разбирательства, вне зависимости от того, кто именно явился его забирать. А существо неучтенного разряда, найденное на цепи, о происхождении которой стоит спросить отдельно, подлежит регистрации, а не выдаче первому, кто размахивает бланком.
— Ты ревизор в отставке, а не при исполнении, Пергамент, — сказал Дегтярев, и голос его впервые дрогнул от раздражения. — У тебя нет полномочий задерживать мое имущество.
— Зато у меня есть тридцать два года стажа и хорошая память на голоса, гражданин Дегтярев, — ответил дракон. — И я отчетливо помню, где слышал ваше имя в последний раз перед отставкой. Комиссия по недостачам, дело о пропавших со склада молодых особях третьего разряда. Дело закрыли за недоказанностью. Любопытно, что улики против вас в свое время подшивала одна очень дотошная архивариус со стола двадцать два.
Толпа притихла настолько, что стало слышно, как где-то за воротами бьют полуденные колокола архива. Дегтярев смотрел на Пергамента, потом на Аглаю, и в этом взгляде уже не было прежней уверенности человека с правильными бумагами, только холодный расчет того, кто понял, что просчитался с местом и временем.
— Если груз не будет передан мне до захода солнца, — сказал он наконец, разворачиваясь к своей повозке, — я подам в столичную комиссию заявление о хищении казенного имущества архивариусом Веточкиной, приложу подлинники требований с ее подписью и предоставлю комиссии счастливую возможность разбираться с этим делом завтра же утром, при полном составе, вместо того чтобы пересчитывать головы бестиария по описи.
Он сел в повозку, не дожидаясь ответа, и укатил в сторону складов тем же путем, каким утром выехала вторая партия, оставив во дворе архива толпу, два ошеломленных дракона на разных концах ящика и Аглаю, которая только сейчас поняла, что до заката оставалось значительно меньше времени, чем до завтрашней комиссии.