Собеседование при свидетелях

Кольцевую лампу Милана привезла в багажнике.

Она поставила ее на штатив прямо у крыльца, развернула отражатель и попросила меня подержать провод, чтобы не было видно в кадре. Провод тянулся от розетки в ее машине через открытую дверь, и я стояла с ним, как человек, который выгуливает удлинитель.

– Асечка, ты только не обижайся, – говорила Милана, поправляя воротник. – Я вообще не хотела. Мне вчера в восемь вечера прилетело назначение, я даже дело не читала, я в маникюре сидела.

– Я не обижаюсь.

– Обижаешься. У тебя лицо как у налоговой.

Зоя Тарасовна сидела на нижней ступени с планшетом на коленях и пила свой сладкий кофе. Форма у нее сегодня была правильная, с шевроном округа, значит, дело шло по-серьезному.

– Щеглова, лампу уберите, – сказала она, не поднимая головы.

– Это для сторис, две минуты.

– Уберите лампу. Объект восемнадцать месяцев в темноте. Вы ему сейчас в лицо посветите.

Милана посмотрела на дом, потом на лампу, потом опять на дом. У нее хватило совести покраснеть. Лампу она унесла.

Мы сидели на крыльце и ждали.

– Асечка, – сказала вдруг Милана, и бодрости в голосе не осталось совсем. – А правда, что если объект признают своевольным, соседним по улице пересматривают отклик?

– Иногда пересматривают.

– У меня Садовая, восемь. – Она разглядывала свои ногти. – Через два дома отсюда. Ипотека до сорок первого года. Он меня терпит, понимаешь? Не любит, а терпит. Я с ним по вечерам разговариваю, он молчит, а раз в неделю включает мне свет в коридоре. И я на этот свет живу, как на зарплату.

Я не знала, что сказать, и поэтому ничего не сказала.

– Так что я не ради сторис приехала, – добавила она. – Я приехала, потому что мне надо, чтобы этот дом кто-нибудь взял.

Без пятнадцати шесть дверь открылась.

Сама. Никто не трогал ручку. Она пошла внутрь медленно, с длинным сухим скрипом, и остановилась, не дойдя до стены. В прихожей было темно и пахло сухим деревом и чуть-чуть керосином, и у меня отчего-то заболели скулы.

– Ого, – сказала Милана шепотом. – Он открыл. Мне на курсах говорили, затихающие не открывают.

– Он не затихающий, – сказала я. – Он ждет.

Костя пришел ровно в шесть, пешком, со стороны остановки. Без сумки, без ящика. Куртка, руки в карманах. Он поднялся по крыльцу, наступил на вторую ступень правым краем, и ступень запела.

Тонко, коротко, на одну ноту, как всегда.

Я стояла в двух метрах и смотрела в землю.

– Дымов Константин Игоревич? – спросила Милана и включила диктофон. – Согласователь Щеглова Милана Витальевна, лицензия второй ступени. Собеседование по именному запросу двенадцать-Д, объект Ветряная, двенадцать. Инспектор Управы присутствует. Сопровождающее лицо присутствует.

– Сопровождающее лицо это я, – сказала я на всякий случай, потому что диктофон.

– Без права голоса, – уточнила Зоя Тарасовна.

– Без права голоса, – согласилась я.

Внутри Милана села на табурет, который дом ей выдал, а мне табурета не досталось, и я осталась стоять в углу у вешалки. У вешалки, да. Дом умеет пошутить, когда захочет.

Костя встал посреди прихожей.

– Объект, вы готовы? – спросила Милана бодрым голосом.

Пол под нами дрогнул. Не скрипнул, а именно дрогнул, коротко, как дрогает человек, когда собирается говорить впервые за долгое время.

– Первый вопрос, – сказал дом.

Голос был все еще сухой и раздельный, но это уже был голос, не два слога. Милана даже подалась вперед.

– Что ты чинил последним?

Костя подумал.

– Дверцу на стенде, – сказал он. – Позавчера. Образец «Астра», нижний фасад. У него петля разболталась, потому что клиенты дергают, а ДСП там пятнадцать миллиметров. Я переставил на новое место, посадил на клей, шурупы взял длиннее. Она теперь простоит еще месяца три.

– А до нее?

– До нее я ничего не чинил.

– Сколько?

– Год и четыре месяца.

Милана быстро писала. Зоя Тарасовна не писала ничего, она смотрела на Костю, и лицо у нее было такое, будто она уже все поняла и ей это не нравится.

– Второй вопрос, – сказал дом. – Кого ты приведешь сюда через год?

Вот тут стало тихо по-настоящему.

Я знаю эту тишину до последней секунды. Я семь лет стою в чужих прихожих на втором вопросе и знаю: если человек молчит дольше пяти секунд, он не врет, он считает. И то, что он насчитает, будет правдой, хотят они этого или нет.

Костя молчал одиннадцать секунд.

– Никого, – сказал он.

– Совсем?

– Совсем. У меня нет никого, кого я мог бы сюда привести. Мама в Пскове, у нее свой дом и свой характер, они с тобой не уживутся. Друзья у меня остались с той жизни, а в ту жизнь я больше не хожу. – Он смотрел прямо перед собой, на стену, где обои сходились неровно. – Я приведу сюда себя, и все. Если тебе этого хватит, я перееду в субботу.

– Третий вопрос, – сказал дом, и голос у него сел вниз.

Всегда вниз. Даже сейчас, даже на последнем издыхании, он сделал это как положено, и я вдруг разозлилась на него так, что перестала дышать.

– Что ты выбросишь отсюда первым?

– Табурет у печи, – сказал Костя. – И книги.

Милана подняла голову.

– Они сырые, – сказал Костя. – Я их таскал по одной, а потом перестал таскать и оставил стопку на полу. Полтора года на полу у наружной стены. Их надо было выбросить еще прошлой зимой, а я не смог, потому что если их выбросить, значит, я больше не приду. Вот я и не выбросил. И не приходил.

В прихожей стало холодно. Не метафорически. Батарея была холодная всегда, но сейчас потянуло от пола, и я почувствовала это через подошву.

Половица не скрипнула ни разу.

– Отказ, – сказал дом.

Милана уронила стилус.

– В каком смысле отказ?

– Отказ, – повторил дом.

– Так вы же сами его вызвали! Вы форму продиктовали! Двадцать восемь слов! – Милана вскочила с табурета, и табурет упал. – Объект, я обязана предупредить, что отказ по собственному именному запросу означает признание своеволия, вы вообще понимаете, что вам за это будет?

– Понимаю, – сказал дом.

Зоя Тарасовна встала и закрыла планшет.

– Щеглова, сядьте. Он все понимает. – Она посмотрела на меня, и я впервые за семь лет увидела, что ей тяжело. – Фиксирую. Именной запрос двенадцать-Д не исполнен по причине отказа объекта. Объект Ветряная, двенадцать, признается своевольным с сегодняшнего дня. Постановка в тихий фонд двадцать третьего сентября, в десять утра, с описью. Дымов, вы свободны, к вам претензий нет. Щеглова, ваш протокол до полуночи.

– У меня рейтинг упадет, – тихо сказала Милана.

– Упадет, – согласилась Зоя Тарасовна. – На две десятых. Переживете.

Костя постоял еще секунду, потом кивнул сам себе и пошел к двери. У порога он остановился и положил ладонь на косяк, там, где дерево вытерто до светлого.

– Ну ладно, – сказал он. – Ладно.

Он вышел. Вторая ступень запела ему вслед, и я слушала, как эта нота тает, и ненавидела ее всеми возможными способами.

Милана уехала первой, потому что ей надо было писать протокол. Зоя Тарасовна вышла на крыльцо и закурила, хотя, насколько я знаю, бросила в позапрошлом году.

Я осталась в прихожей одна.

– Ну и зачем? – спросила я.

Дом не ответил.

– Ты вызвал человека, который ходил к тебе двадцать шесть месяцев. Который варил тебе колосник. Который тебе вслух читал, я видела книги. Он пришел, он сказал тебе правду про табурет, а ты его выставил. Гриша, ты понимаешь, что тебя двадцать третьего разберут? Опись, бригада, шифер отдельно, брус отдельно. Ты хоть представляешь, как это выглядит?

Тишина.

– Он же согласился переехать в субботу!

И тогда открылась дверь в кухню.

Она открылась так же, как входная: сама, медленно, до половины. За ней была темнота, и в темноте слабо белел стол.

Я вошла.

На кухонном столе, на клеенке, лежал бланк. Форма пять-П, парная заявка, синяя рамка по краю. Бумага была старая, желтоватая, разорванная на четыре части и склеенная. Склеена аккуратно, встык, полосками канцелярского скотча с изнанки, чтобы не мешать читать. Пожелтевшего скотча.

В графе «первый заявитель» стояла подпись Дымова К. И., трехлетней давности.

В графе «второй заявитель» было пусто. Там был мой почерк, начало буквы Л, одна палочка, и на этой палочке бумага рвалась.

А внизу, под всем этим, в графе «согласие объекта», стояла свежая подпись. Не подпись даже, а оттиск ладони, как ставят дома, если есть чем. Оттиск был мокрый и еще блестел.

– Ты не мог, – сказала я. – Ты полтора года не мог сказать двух слов.

– Мог, – сказал дом. – Один раз. Копил.

– На что копил? На четыре слова?

– На двадцать восемь, – сказал дом. – Форма двенадцать-Д. Я учил ее по бумажке, которую он забыл на подоконнике в позапрошлом январе. Там на обороте было расписание автобусов. Расписание я тоже выучил.

Я засмеялась, и получилось некрасиво, со всхлипом.

Я села на пол у стола, потому что ноги перестали держать.

– Тогда почему в запросе он? Почему не я? У тебя же была графа.

– В форме двенадцать-Д нет графы «позовите ее», – сказал дом. – Есть графа «жилец» и графа «согласователь». Ты бы не приехала как соискатель. Ты подавала два ходатайства и не приехала ни разу. Ты приехала бы только по работе.

Я закрыла лицо руками.

– Я звал не его, Ася, – сказал дом. – Прости. Но я звал не его.

Телефон я достала уже с полу. Руки тряслись, и я два раза промахнулась мимо кнопки.

Заявка соискателя, форма один-С. Объект: Ветряная, 12. Заявитель: Лунева А. С. Основание: приглашение объекта. Отправить.

Ответ пришел за девять секунд. Они всегда приходят быстро, когда отказ, тут у них все отлажено.

«ЕДИНАЯ КЛЮЧНИЦА. Заявка отклонена автоматически. Причина: непогашенная отметка об отказе от принявшего объекта от 14 марта. Погашение отметки: по письменному ходатайству отказанного объекта. Объект Ветряная, 12, признан своевольным. Своевольный объект не вправе подавать ходатайства до снятия статуса. Снятие статуса: не предусмотрено».

Я перечитала последнюю строку три раза.

Не предусмотрено. Не «через комиссию», не «в порядке исключения», не «по решению начальника округа». Просто не предусмотрено, как не предусмотрен дождь в помещении.

Он мог снять с меня метку одной бумажкой. Он потерял право на бумажки полчаса назад, отказав Косте. И отказал он Косте именно затем, чтобы я осталась здесь одна и прочитала эту заявку.

Он не рассчитал. Он полтора года молчал и разучился считать ходы.

– Гриша, – сказала я в потолок. – Ты дурак.

Труба в стене прошумела, и я решила считать это согласием.

Зоя Тарасовна докурила и вернулась в прихожую. Постояла надо мной, потом положила на стол лист. Обычный, распечатанный на принтере Управы, с бледной полосой от кончающегося картриджа.

Форма девять-В.

– Есть один способ, – сказала она. – Он вам не понравится.

– Лицензия у меня приостановлена.

– Приостановлена, а не аннулирована. И девять-В подписывают не как согласователь, а как ответственное лицо. Разница в две строчки, но она есть. – Зоя Тарасовна села на корточки рядом. – Заселенный объект в тихий фонд не ставят. Никогда. Пока в доме кто-то живет, я не имею права привезти сюда бригаду, и двадцать третьего я приеду и уеду ни с чем.

– И он оглохнет за сорок дней.

– И он оглохнет за сорок дней, – сказала она. – Вселение без согласия. Он вас не звал как жильца, он звал вас как человека, а форма такой разницы не видит. Сорок суток, Лунева. Потом кирпич.

Я взяла лист.

Бумага была теплая от принтера. Я расписалась в двух местах, поставила дату и число, и подпись вышла кривая, с длинным хвостом, как в школе.

Сумка у меня была в машине. Я всегда вожу с собой сумку с двумя футболками, зубной щеткой и зарядкой, потому что за семь лет я четырежды ночевала на объектах, где жилец и дом не могли договориться до утра.

Я принесла ее и поставила на порог. Постояла.

За спиной, на Складской, оставалась немая пристройка, за которую я плачу до десятого числа. Двенадцать метров, батарея от автомойки, полка, которую я вешала сама. Оттуда меня никогда никто не выгонит, потому что там некому выгонять. Потом взяла и внесла через порог внутрь, обеими руками, как вносят что-то тяжелое, хотя весила она килограммов пять.

Пол под ногами дрогнул. По прихожей пошло тепло, снизу вверх, от щиколоток к коленям, и я услышала, как в стене впервые за вечер щелкнул вентиль.

А на кухне, на треснувшем стекле, изнутри запотел квадрат размером с ладонь, и в нем проступила цифра.

Сорок.