Три вопроса и мокрые ботинки

Дом на Пекарной, шесть, подал голос из-под пола ровно в ту секунду, когда мой клиент решил соврать.

– Первый вопрос. Что вы делаете в четыре часа ночи?

Голос шел от плинтуса, гулкий и слегка простуженный, как у мужчины, который курил всю жизнь и каждый год собирался бросить. Аркадий Пряхин выпрямился на табурете. Табурет дом принес ему сам, из кухни, и поставил посреди прихожей: соискатель должен сидеть, а не расхаживать по чужим половицам.

– Сплю, – сказал Аркадий.

В углу тихо звякнула батарея. Так дома смеются.

Я стояла у двери в мокрых ботинках и считала про себя до трех. У согласователя есть право на одно вмешательство в вопрос. Одно. Дальше собеседование признается несамостоятельным, и объект имеет полное право выставить под дождь нас обоих.

– Аркадий, – сказала я. – Правду. Он слышит через пол.

– Я сплю, – упрямо повторил Аркадий и тут же сдулся. – Ладно. Играю. В наушниках. Иногда кричу.

– Громко?

– Соседи снизу один раз вызывали наряд.

Пауза. В прихожей стало теплее примерно на градус, и я выдохнула. Тепло это хорошо. Тепло значит, что дом слушает, а не составляет в голове отказ.

– Второй вопрос, – сказал дом. – Кого вы приведете сюда через год?

Аркадий посмотрел на меня. Все они смотрят на меня в этом месте, как школьники на шпаргалку, и все получают один и тот же ответ: я развожу руками.

– Не знаю, – сказал он наконец. – У меня сейчас никого. Я думал, будет мама на выходные. Она любит, когда есть балкон.

– Балкон восточный, – заметил дом. – Утром светло, к обеду тень. Для рассады плохо, для мамы нормально.

– Она не с рассадой. Она с пирогом.

Батарея звякнула еще раз, длиннее.

– Третий вопрос, – сказал дом, и голос у него сел ниже. Третий вопрос они всегда задают ниже. – Что вы выбросите отсюда первым?

Вот тут Аркадий и должен был утонуть. Обычно на третьем вопросе люди начинают льстить. Они говорят: ничего, у вас все прекрасно, я ценю историю. Дом слышит вранье через подошву и захлопывается.

– Обои в комнате, – сказал Аркадий. – Простите. Они в цветочек, и я от них умру.

Я закрыла глаза.

– Обои клеила Тамара Ильинична, – сказал дом. – В девяносто восьмом. Она их выбирала полтора месяца.

– Мне очень жаль, – сказал Аркадий. – Но я от них умру.

Тишина. Долгая, на четыре или пять секунд, и в такой тишине я всегда слышу, как у меня в кармане тикает телефон, хотя телефоны не тикают.

Половица под ногами Аркадия скрипнула дважды. Согласие.

– Обои снять, – сказал дом. – Стену не трогать, под обоями я. Вишню во дворе не пилить, она старше вас. Кричать можно, но не в четыре, а до двух. Дальше я сплю.

– Дома спят? – вырвалось у Аркадия.

– Дома отдыхают, – сказал дом с достоинством. – И погодите оформлять. Пусть сначала посмотрит.

В коридоре сам собой зажегся свет, желтый и слабый, лампочка ватт на сорок. Они всегда так делают в конце: включают то, что могут включить, и ведут.

Кухня была маленькая, с угловым столом и клеенкой в мелкую клетку.

– Здесь Тамара Ильинична сидела, – сказал дом. – Слева, спиной к окну, чтобы видеть дверь. Она на левое ухо не слышала, ей нужно было дверь видеть.

Аркадий стоял посреди кухни и не знал, куда деть руки.

– А где она сейчас?

– В Ярославле. У дочери. Ей восемьдесят один, увезли в апреле. Она плакала в коридоре, вот тут, у вешалки, и говорила: я вернусь к августу.

– И вернется?

– Нет, – сказал дом.

Я смотрела в пол. За семь лет мне полагалось бы привыкнуть, но привыкнуть не выходит. Дома не жалуются. Дома сообщают, ровным голосом, как сводку. От этого хуже.

– Я стол двигать не буду, – сказал вдруг Аркадий. – Пусть стоит где стоит. Я все равно почти не готовлю.

Клеенка едва заметно шевельнулась, будто по ней прошел сквозняк. Сквозняка не было, окна я проверила лично, это входит в осмотр.

– Вот теперь оформляйте, – сказал дом.

Я села на корточки прямо в прихожей, потому что стола внизу не было, и разложила планшет на коленях. Форма семь-К, согласие объекта, три галочки условий, отпечаток ладони соискателя на дверном косяке. Аркадий прижал руку. Косяк на секунду потеплел и принял.

Заселение четыреста тридцать первое. За семь лет работы.

Ключей у меня по-прежнему нет.

На крыльце дождь шел так честно, как умеет только сентябрь: без грома, без пафоса, просто вода сверху и надолго. Аркадий стоял, держа над головой папку с договором, и был счастлив до неприличия.

– Ася, а если бы он отказал? – спросил он. – Мне бы дали другой?

– Дали бы список. Через две недели.

– А просто въехать нельзя?

Я посмотрела на него. У меня в такие моменты делается лицо, из-за которого дети в маршрутке перестают пинать переднее сиденье.

– Можно, – сказала я. – Форма девять-В. Вселение под ответственность согласователя, без согласия объекта. Подпись одна, моя. Заезжаешь в тот же день.

– И?

– И дом начинает горчить. Сначала уходит горячая вода. Потом тепло. Потом сны: спишь и не высыпаешься, месяц, два. А сам объект глохнет за сорок дней. Совсем. Навсегда. Был дом с характером, стал коробка из кирпича, и продать ее можно только на слом.

Аркадий поежился.

– Кто вообще на такое идет?

– Застройщики. И идиоты.

Я не стала говорить, что в прошлом году по девять-В прошли двенадцать заездов только по нашему округу и что все двенадцать домов уже в тихом фонде. Клиенту в день заселения такое не рассказывают. Клиенту в день заселения желают хорошо жить и уходят под дождь.

В машине я сняла ботинки. Мокрые насквозь, оба, левый хлюпал еще с Пекарной. Телефон на панели мигнул: «Ключница» прислала оценку.

Объект «Пекарная, 6» оценил работу согласователя. Оценка: 4. Комментарий: «Работает толково. Пришла в мокрых ботинках, натоптала в прихожей».

Мой рейтинг соответствия дрогнул и остановился на 4,2.

Это, если что, приложение. Единая ключница, чтоб ей стоялось. Заявки, анкеты, история собеседований, оценки от объектов, оценки от жильцов, оценки от Управы, и все в одну цифру, по которой мне дают или не дают работу. За триста сорок девять рублей в месяц подписка «Плюс» показывает историю глубже двух недель. Я плачу. Все платят. Один раз я попробовала не заплатить и три дня не могла посмотреть, какие условия ставил дом клиенту в прошлый вторник.

Ниже висело сообщение от Миланы Щегловой.

«Асечка, глянь сторис! Уговорила Липовую за двенадцать минут! Двенадцать!!!»

Я глянула. Милана в кадре стояла на фоне свежей штукатурки, держала ключ двумя пальцами и делала лицо. Рейтинг у нее 4,9. Ей двадцать четыре. Она снимает вертикальные ролики «три фразы, после которых дом говорит да», и они, что самое обидное, работают.

Я написала ей: «Молодец». Потому что она правда молодец, а еще потому, что в феврале Милана взяла ипотеку на Садовую, восемь, и Садовая ее терпит, но не любит. Я знаю, как это звучит ночью, когда дом всю ночь щелкает вентилями и не объясняет зачем.

На Складскую я поехала через центр, потому что на объездной снова копали, и на светофоре у рынка мне позвонила Кузнечная, четыре.

Домам не положено звонить согласователям напрямую. Домам положено оставлять заявку в «Ключнице» и ждать до трех рабочих дней. Кузнечная, четыре, знает это лучше меня и все равно звонит с телефона своей жилички, потому что телефон лежит на подоконнике, а подоконник это уже он.

– Она поставила машинку в ванной, – сказал дом вместо здравствуйте.

– Стиральную?

– Под окном. У меня там труба девяносто восьмого года, я ее чувствую как больной зуб. Она гудит. Я не сплю.

– Вы согласовали ванную под машинку в марте.

– Я согласовал под раковину!

Загорелся зеленый, и сзади мне посигналили.

– Хорошо, – сказала я. – Завтра приеду, посмотрим, куда перенести. Только не выключайте ей воду, пожалуйста.

– Я уже.

– Кузнечная.

– Полчаса всего, – проворчал дом. – Чтобы поняла.

Я потерла глаза. Половина моей работы это уговорить дом пустить человека. Вторая половина это уговорить их обоих терпеть друг друга дальше, и вторая половина не оплачивается никак, потому что такой строки в тарифе нет. Я писала в поддержку. Поддержка ответила: «Спасибо за обращение! Ваше мнение очень важно для нас».

Домой я приехала в девятом часу.

Мой дом, точнее моя пристройка, стоит за автомойкой «Русалка», на Складской. Двенадцать метров, окно во двор, отдельный вход, батарея одна и та работает от мойки. Раньше здесь хранили химию, потом Ринат перевел химию в контейнер, а пристройку сдал мне за девять тысяч.

Пристройка немая.

Немые это все, у чего нет характера. Гаражи, времянки, склады, вагончики, пристройки. Их строят быстро и без цели, и они так и остаются пустыми внутри, как пакет. Немой ничего не спрашивает. Немому все равно, во сколько ты пришла, кричишь ли ты в наушники, кого ты приведешь через год. Немой не запирается, не жалуется, не оставляет отзыв.

Первые полгода я думала, что это лучшее жилье в моей жизни.

Я включила свет, поставила ботинки на батарею, сунула в микроволновку вчерашний рис. Полку над столом я вешала сама, в мае, и сама себе сказала «спасибо, ровно», потому что больше некому. У немого нельзя спросить, не мешает ли ему дырка в стене. Он не ответит. Он не обидится. Он вообще ничего.

Раз в год я подаю анкету соискателя. Как все.

Восемь раз меня приглашали на собеседование, и восемь раз дверь оставалась холодной. Дома не грубят. Дома просто не теплеют, и ты стоишь на чужом крыльце, как человек, которому не открыли, потому что дома никого нет, хотя дома есть все.

Один раз, на Овражной, дом со мной все-таки заговорил. Молодой, семь лет от роду, панельный, голос ломкий, как у подростка.

– Вы ведь уже отказывались, – сказал он.

– Один раз, – сказала я.

Он подумал секунд десять.

– Тогда нет.

И больше ни звука. До остановки я шла двадцать минут пешком, потому что автобус ушел, а плакать в автобусе неприлично.

В моем личном деле, в разделе «отметки», третьей строкой стоит:

«Отказ от принявшего объекта. Четырнадцатое марта».

Метка. Три года и почти шесть месяцев. Один раз дом сказал мне да, а я сказала нет, и с тех пор они меня чуют, как собаки чуют человека, который однажды ударил собаку. Метку снимают по ходатайству отказанного объекта. Я подавала дважды. Оба раза объект не ответил.

Рис в микроволновке пискнул. Я не успела его достать.

Телефон зазвонил не звонком, а тем самым сигналом, который в «Ключнице» дают только Управе. Я его слышала два раза в жизни: когда сносили квартал на Литейной и когда у нас в округе меняли начальника Управы.

Я вытерла руки о джинсы и открыла.

«ЕДИНАЯ КЛЮЧНИЦА. УВЕДОМЛЕНИЕ УПРАВЫ ДОМОУСТРОЙСТВА. Зарегистрирован именной запрос, форма двенадцать-Д. Объект: Ветряная, 12. Требуемый жилец: Дымов Константин Игоревич, 1993 года рождения. Согласователь, назначенный объектом: Лунева А. С., лицензия третьей ступени. Срок исполнения: четырнадцать суток. При неисполнении объект признается своевольным и передается в тихий фонд двадцать третьего числа. Отказ согласователя от исполнения именного запроса влечет аннулирование лицензии. Комментарий объекта: наконец-то».

Я прочитала имя жильца четыре раза.

Дымов Константин Игоревич. Тридцать три года. Рост метр восемьдесят два. Ставит чашку на край стола, а не на середину, потому что так удобнее брать, и потом чашка падает. Ушел от меня третьего апреля с одной сумкой и деревянным ящиком инструмента, который сколотил сам.

А потом я прочитала адрес.

Ветряная, двенадцать. Дом с вишней и крыльцом в три ступени, вторая ступень поет.

Я села на пол там, где стояла.

В прихожей на Ветряной пахнет сухим деревом и чуть-чуть керосином, хотя керосина там нет лет пятьдесят. Вторая ступень крыльца поет, если наступить на нее правым краем. Левым не поет. Костя запомнил это за один вечер и потом три недели заходил только левым, чтобы не будить, а я над ним смеялась, а он говорил: дому приятно, когда его берегут.

И было еще одно, о чем я не думала три года, потому что стоит начать думать, и придется вставать и куда-то ехать.

Мне назвали его имя.

Дома называют свое имя тем, кого пускают. Это не обязанность и не регламент, в форме семь-К такой графы нет. Просто в какую-то минуту дом говорит, как его зовут, и после этого он уже твой, а ты уже его.

Ветряная, двенадцать, назвалась в тот самый вечер, когда сказала нам да.

Гриша.

Микроволновка пискнула еще раз, обиженно, и погасла.