Ветряная, двенадцать

Вторая ступень не запела.

Я наступила на нее правым краем, как положено, и ничего не произошло. Доска ушла вниз на полсантиметра, глухо, по-чужому, и вернулась на место. Так проседает доска в немом сарае. Так проседает доска нигде.

На двери, поверх старой краски, висела наклейка Управы. Оранжевая, ламинированная, с печатью.

«ЗАТИХАЮЩИЙ ОБЪЕКТ. Отклик ниже нормы восемнадцать месяцев подряд. Постановка в тихий фонд: 23 сентября. Округ Северный».

Рябина у забора за три года вымахала выше конька и стояла вся в ягодах, красная и наглая, как будто у нее одной тут все хорошо. Водосток с угла оторвался и висел на одном хомуте. Стекло в кухонном окне снизу треснуло, трещина шла вбок буквой Г и была заклеена скотчем изнутри. Скотч клеили давно, он пожелтел и отходил.

Скотч. Изнутри. То есть кто-то был внутри и клеил.

Я постучала.

Стучать, вообще говоря, не обязательно. По регламенту согласователь объявляет себя вслух, дом слышит с крыльца, а стучат только курьеры и участковые. Я постучала, потому что руки надо было куда-то деть.

– Ветряная, двенадцать, – сказала я в дверь. – Согласователь Лунева, лицензия третьей ступени. Прибыла по именному запросу двенадцать-Д от вчерашнего числа. Прошу открыть для беседы.

Ничего.

Я послушала. Дом не то чтобы молчал. Внутри что-то было, вроде далекого шума в трубе, как бывает, когда у соседей набирают ванну. Но это был не голос.

– Гриша, – сказала я тише.

Труба шумнула чуть громче, и я поймала себя на том, что стою и жду, как дура.

Ответ пришел секунд через сорок. Я успела досчитать, я всегда считаю.

– Ды-мов.

Голос был не тот. Раньше он был низкий и слегка насмешливый, дом любил вставлять слово поперек и делал это вовремя. Сейчас из-под порога вышли два слога, сухие и раздельные, будто по бумажке.

– Да, – сказала я. – Дымов Константин Игоревич. Я его нашла в базе, он в городе. Я приведу его. Открой, пожалуйста, мне надо посмотреть комнаты, я обязана приложить к запросу акт осмотра.

– Ды-мов.

– Гриша, ты меня слышишь вообще?

Пауза.

– Ды-мов.

Я села на верхнюю ступень крыльца. Внизу, под ногами, лежал коврик, тот самый, из щетины, с дыркой в углу. Он был мокрый и черный от старой воды. Я подняла его за угол и увидела, что под ковриком нет ключа.

Раньше был. Он лежал слева, под самой щетиной, и Костя всегда ворчал, что так его найдет любой.

– Он у меня, – сказал знакомый голос за спиной. – Уже полтора года.

Зоя Тарасовна Бурмина, инспектор округа, стояла у калитки с термосом. Пуховая жилетка поверх свитера, планшет под мышкой, кроссовки не по погоде. Мы работаем в одном округе семь лет, и семь лет она называет меня по фамилии.

– Лунева, вы завтракали?

– Нет.

Она налила крышечку кофе и протянула через перила. Кофе был растворимый и сладкий до тошноты. Я выпила.

– Он не отвечает, – сказала я.

– Он и мне не отвечает. С марта прошлого года ни одного слова, кроме этой фамилии. – Зоя Тарасовна поставила термос на ступеньку. – Именной запрос он выдал в понедельник. Один раз, в шесть утра, продиктовал в трубу дежурному по округу все двадцать восемь слов формы, четко, без запинки, и снова замолчал. Дежурный решил, что его разыгрывают.

– Двадцать восемь слов?

– Форма двенадцать-Д. Он ее знает наизусть. – Она посмотрела на меня поверх крышечки. – Лунева, вы понимаете, что это четвертый именной запрос в округе за пятнадцать лет?

– Понимаю.

– И что вас он назвал поименно.

– Понимаю.

– А я не понимаю, – сказала Зоя Тарасовна ровно. – И это моя главная претензия к сегодняшнему утру.

Я смотрела на носки своих ботинок. Они высохли за ночь на батарее и стали жесткими, как сухари.

– Регламент вы знаете, но я обязана зачитать. Именной запрос исполняется в четырнадцать суток. Соискатель является лично, проходит собеседование, объект дает согласие или отказ. Отказ объекта на собственный именной запрос считается неисполнением. Неисполнение по любой причине означает, что объект признается своевольным. Своевольный объект в тот же день ставится в тихий фонд. Двадцать третьего.

– Он не своевольный. Он просто затихший.

– Он требует конкретного человека и конкретного согласователя, а на регламентные обращения Управы не отвечает восемнадцать месяцев. – Зоя Тарасовна пожала плечами. – Это определение своеволия дословно, Лунева. Я его не сочиняла.

– А если он ответит вам сейчас?

– Пусть ответит.

Мы обе посмотрели на дверь. Дверь была закрыта, краска на ней вздулась пузырями, и в одном месте, у ручки, дерево вытерлось до светлого, потому что за эту ручку сорок лет брались рукой.

– Ды-мов, – сказал дом.

Зоя Тарасовна закрутила термос.

– Вот видите.

– Зоя Тарасовна.

– Лунева, я подписала в этом округе сорок один тихий фонд, – сказала она, и голос у нее не изменился ни на ноту, отчего стало только хуже. – Один из них Пожарный переулок, четыре. Там жила моя мать. Дом оглох за сорок дней, после того как в соседнюю половину въехали по девять-В, бригадой, с болгаркой, в июле. Мать я забрала к себе, она прожила у меня два года и все спрашивала, не топят ли уже. Так что не надо со мной вот этим тоном про затихших. Я про затихших знаю больше вашего.

Она сказала это и ушла к калитке, и я поняла, что кофе она мне налила не просто так.

– Четырнадцать суток, – сказала она от машины. – Приведете Дымова, я первая буду рада. Не приведете, двадцать третьего я приеду с описью.

Я обошла дом кругом, потому что уехать сразу было бы совсем уж бездарно.

С западной стороны, у самой земли, торчала жестяная дверца поддувала, и трава возле нее была вытоптана. Не примята, а именно вытоптана, полосой, от калитки к печи. Кто-то ходил здесь часто и подолгу и перестал ходить не вчера, потому что по вытоптанному уже пошел мох.

Я поднялась на завалинку и заглянула в кухонное окно, туда, где трещина буквой Г.

Внутри было темно и прибрано. У печи стоял табурет, обычный, деревянный, а на полу возле табурета лежала стопка книг корешками ко мне. Верхняя была раскрыта и положена страницами вниз, как кладут, когда собираются вернуться через минуту.

Скотч на трещине был наклеен изнутри, ровно, встык, без единого пузыря. Так клеит человек, который умеет работать руками и умеет терпеть.

Я слезла с завалинки и вытерла ладони о джинсы.

– Ды-мов, – сказал дом мне в спину, совсем тихо.

– Да поняла я, – сказала я. – Поняла.

Три года назад, четырнадцатого марта, в этой прихожей стоял стол.

Складной, на козлах, Костя приносил его на осмотры. На столе лежали два бланка парной заявки, форма пять-П, синяя рамка. Дом сказал нам да за одиннадцать минут, а потом еще сказал, как его зовут, и Костя засмеялся и сказал: Гриша, ну надо же, у нас теперь есть Гриша.

А я стояла и понимала одну вещь.

Он спросил Костю про четыре часа ночи. Он спросил Костю, кого тот приведет через год. Он спросил Костю, что тот выбросит первым. Мне он не задал ни одного вопроса. Ни одного. Он взял меня в комплекте, как берут кошку с котенком, и в графе «второй заявитель» я стояла второй не по алфавиту.

Мне было двадцать шесть, у меня был рейтинг три и восемь и семь отказов подряд.

Я взяла свой бланк и порвала его на четыре части, прямо там, у вешалки. Костя сказал: Ась. Я сказала: не хочу быть довеском. И вышла, и вторая ступень запела мне вслед, потому что я наступила на нее правым краем, а левым я тогда еще не умела.

Через три недели он собрал сумку.

Салон кухонь «Гнездо» находится на третьем этаже торгового центра «Меридиан», между островком с чехлами и точкой с кофе навынос. Я нашла его в справочнике за четыре минуты, потому что искала не Костю, а всех Дымовых, работающих официально, и он оказался единственным.

Он стоял спиной, у столешницы-образца, и объяснял пожилой паре про кромку.

Плечи те же. Стрижка короче. Рубашка с бейджиком.

– Кромка ABS, два миллиметра, – говорил он. – Она вас переживет. Только не ставьте сюда мультиварку, здесь пар идет вбок, и через год у вас тут будет пузырь.

Пара ушла думать. Он повернулся, увидел меня и не удивился. Вот это было хуже всего. Он не удивился.

– Здравствуй, Ася.

– Здравствуй.

– Тебе кухню?

– Мне тебя.

– У нас сегодня акция на фасады, – сказал он и пошел вдоль стенда, и мне пришлось идти за ним. – Тут камера и Нелли Борисовна. Иди рядом и делай вид, что выбираешь. Вот эта, «Астра», в наличии.

– Гриша выдал именной запрос.

Он открыл дверцу «Астры» и подержал ее, показывая доводчик. Дверца закрылась медленно и мягко, с тем самым звуком, за который люди переплачивают восемь тысяч.

– Красивый доводчик, – сказал он.

– Костя.

– Есть еще «Верона», – сказал он, не оборачиваясь. – Дороже на треть, зато петли на сто восемьдесят. Открывается полностью, ничего не бьется о стену.

– Я не буду выбирать кухню.

– Ты уже выбираешь. У тебя на лбу написано: клиент. – Он кивнул на планшет в чехле у меня под мышкой. – С такими штуками ходят или согласователи, или те, кто пришел мерить. Нелли Борисовна решила, что мерить, и ушла греть чайник. У нас за замер премия.

– Я знаю, что он выдал. Мне вчера позвонили из Управы, потом написали в «Ключницу», потом еще раз позвонили. – Он перешел к следующему фасаду. – Тут глухие ручки, многим нравится. А это шпон, но за шпоном надо ухаживать, а никто не ухаживает.

– Ему двадцать три дня осталось до описи.

– Четырнадцать, – сказал он. – До описи двадцать три, до срока четырнадцать. Ты сама-то регламент читала или тебе Бурмина пересказала?

Мы дошли до конца стенда. Дальше был угол, кофейный автомат и стул для клиентов, и он сел на этот стул, а я осталась стоять.

– Ты его два года отогревал, – сказала я.

– Двадцать шесть месяцев. – Он смотрел на автомат, не на меня. – Ходил через день. Разговаривал. Топил печь в западной комнате, там колосник треснул, я его варил трижды. Читал ему вслух, потому что затихающим помогает чужой голос, это в методичке написано, я честно верил в методичку. На шестнадцатом месяце он перестал отвечать даже на имя. Я сдал лицензию в мае прошлого года и пошел продавать кухни. Кухни хорошие, Ась. У них нет мнения, и в этом их прелесть.

– А теперь он назвал твою фамилию.

– Теперь он назвал мою фамилию, – согласился Костя. – И твою. Ты в этом уведомлении вообще-то тоже есть.

– Я согласователь. Я там по работе.

Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него не изменились совсем, и это было нечестно по отношению ко мне лично.

– Ты хоть раз к нему приходила? – спросил он. – За три года.

– Нет.

– Почему?

Я могла сказать: потому что у меня метка и он мне все равно не откроет. Могла сказать: потому что я дважды подавала ходатайство и он дважды не ответил. Оба ответа были чистой правдой, и оба были враньем, и он услышал бы это даже без пола под ногами.

– Не знаю, – сказала я.

– Вот и я не знаю, – сказал Костя. – Ася, ты семь лет ходишь по чужим прихожим и уговариваешь людей сказать правду через пол. Скажи хоть раз сама.

Я открыла рот и закрыла.

Из подсобки вышла женщина в таком же бейджике и посмотрела на нас с интересом, который положено называть профессиональным.

– Я не пойду, – сказал Костя, вставая. – Не потому, что ты. Потому что я туда двадцать шесть месяцев ходил и слушал, как он замолкает по одному слову в неделю. Я больше не могу приходить и не помогать. Все, извини. «Астра» правда неплохая, если что.

Я вышла на парковку и села в машину.

Дождя не было, было солнце, дурацкое сентябрьское солнце, от которого в салоне сразу тридцать градусов и все запахи. Я сидела и смотрела на тележки.

Телефон дзинькнул через одиннадцать минут.

«Четверг. В шесть. Приду один раз, потом ты меня не трогаешь».

Я успела выдохнуть.

Ровно на этом выдохе экран мигнул еще раз, и сверху сел белый прямоугольник с гербом.

«ЕДИНАЯ КЛЮЧНИЦА. РЕШЕНИЕ УПРАВЫ ДОМОУСТРОЙСТВА. Проверка исполнителя по именному запросу двенадцать-Д завершена. Установлено: в личном деле согласователя Луневой А. С. имеется непогашенная отметка об отказе от принявшего объекта от 14 марта. Согласователь с непогашенной отметкой не допускается к ведению именного запроса. Лицензия приостановлена до окончания процедуры. Ведение запроса передано согласователю Щегловой М. В. Ваш статус: сопровождающее лицо без права голоса».