За порогом
Замерять квартиру Лида начала в девять утра, чтобы успеть до жары и до людей.
Она любила эту часть работы больше всех остальных. Рулетка, блокнот, план на планшете, тишина. Метры не врут, метры не отказываются в последний момент и не присылают сканы. Она обмеряла коридор, потом гостиную с лепниной, потом две комнаты во двор, записывала цифры столбиком и сверяла с экспликацией семьдесят четвертого года. Все сходилось до сантиметра, кроме кладовки: в экспликации девять и четыре, по рулетке восемь и восемь. Шесть десятых квадратного метра куда-то делись за пятьдесят два года.
— Стену подвинули в девяносто третьем, — сказал Матвей от окна. — Гнатюк расширял санузел. Я жил в ней, когда он это делал.
— Вы жили в кладовке?
— Я прожил в кладовке год. У Гнатюка в моей комнате стояли польские стенки на продажу, по восемь штук в ряд. Он их протирал каждое воскресенье.
Лида записала в блокноте: «кладовка 8,8, была 9,4». Не потому, что это было нужно для объявления, а потому, что записывать было легче, чем смотреть на человека, который рассказывает такое ровным голосом.
Замок в прихожей щелкнул.
Лида успела обернуться, успела подумать, что забыла закрыться изнутри, и дверь открылась.
— …и учтите, что дом старый, но это плюс, вы сами понимаете, что такое лепнина сегодня, — говорила Жанна Ковальчук, входя первой. — Ее не восстановишь ни за какие деньги.
Ковальчук была в верблюжьем пальто, с волосами цвета темной меди, и в руке она несла связку ключей, которых у нее быть не могло. За ней вошел мужчина лет тридцати трех, в свитере хорошей шерсти, с планшетом под мышкой. Он посмотрел на потолок сразу, как смотрят люди, которые считают.
— Ясенева, — сказала Ковальчук без выражения. — А ты откуда тут?
— Из договора, — сказала Лида. — Эксклюзив на этот объект у нашего агентства до тридцатого сентября. Ты знаешь, что показ без согласования это как минимум разговор с Полиной Марковной, а как максимум разговор в другом месте.
— Полина Марковна в курсе.
— Проверим.
Мужчина протянул руку.
— Тимур Астахов. Я, кажется, попал в неудобный момент.
— Лидия Ясенева. Момент нормальный, раз уж вы здесь.
Он прошел в гостиную и остановился посередине, поворачиваясь на месте. Потом положил планшет на подоконник и открыл на нем чертеж.
— Смотрите, — сказал он Лиде, как будто она была его партнером, а не чужим риелтором. — Я честно вам скажу, чтобы никто не тратил время. Жить я тут не собираюсь. Здесь будет апарт-отель, двенадцать номеров, посуточно. Вот эту перегородку сносим, тут выходит два студио с окном. Эту тоже, она не несущая, я проверял. Кладовка и часть коридора уходят под общий санузел. Кухня превращается в лобби, лепнину сохраним, она хорошо снимается на фотографии.
— Двенадцать номеров на сто восемнадцать метров, — сказала Лида.
— Девять и восемь квадратных метров на номер, стандарт для центра. Люди приезжают спать.
За спиной Астахова, в дверном проеме, стоял Матвей.
Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на чертеж на планшете через плечо человека, который его не видел. Лида поймала себя на том, что смотрит прямо на него, и заставила себя перевести взгляд на лепнину.
— А эта чашка чья? — спросил Матвей.
Голос был обычный, разговорный, и Лида чуть не ответила ему вслух.
— Кухню посмотрим? — сказала Ковальчук.
— Кухню посмотрим, — сказал Астахов и пошел первым.
На кухне на верхней полке буфета стояла белая чашка с синей каймой. Лида точно помнила, что вчера убрала ее в шкаф, потому что убирала за собой всегда.
Астахов достал рулетку и стал прикидывать что-то у окна. Ковальчук встала так, чтобы оказаться между ним и Лидой.
— Ясенева, — сказала она вполголоса. — Давай по-человечески. Ты этот объект не закроешь. У тебя трое сбежали за неделю, я знаю, мне Полина сама сказала. Отдай мне его добром, я тебе отдам половину комиссии наличными в день сделки. Восемьсот тысяч тебе, я не жадная.
— Мне интереснее, откуда у тебя ключ.
— Мне его дали.
— Кто?
Ковальчук помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, что правда обойдется дешевле.
— Полина Марковна. В среду, девятого. Позвонила сама, попросила зайти и сказала: приведите мне кого-нибудь, кто собирается тут все переделать. И ключ дала. Я думала, старуха тебя сливает, обрадовалась и привела Тимура. Он ходил, смотрел, а на кухне ему стало нехорошо, и он ушел. Вчера позвонил сам и попросил еще раз.
Полка буфета была в двух шагах от них. Чашка с синей каймой стояла на самом краю.
Она не упала. Она поехала по полке медленно, дюйм за дюймом, как будто ее толкали пальцем, и Ковальчук замолчала на полуслове, и Астахов обернулся с рулеткой в руке, и все трое смотрели, как чашка доходит до края и падает.
Она разбилась ровно, на три части.
— Сквозняк, — сказала Ковальчук.
— Окна закрыты, — сказал Астахов.
Он положил рулетку в карман, не сложив, и посмотрел на дверной проем, где никого не было. Лицо у него стало вежливое и пустое, как у человека, который считает до десяти.
— Знаете что, — сказал он. — Я подумаю до пятницы. Жанна, я сам напишу.
Он вышел не прощаясь. Ковальчук постояла, потом собрала со стола свои перчатки, аккуратно, по одной.
— В этой квартире что-то не так, — сказала она. — Ты знаешь что.
— Знаю, — сказала Лида.
— Скажешь?
— Нет.
— Ну и дура, — сказала Ковальчук устало и как-то очень по-настоящему. — У меня двое, Ясенева, и старший в этом году поступает на платное. Я не из вредности хожу по чужим объектам. Я по ним хожу, потому что мне надо триста в месяц минимум, а на рынке сейчас ноль.
Она уже в дверях обернулась.
— Ключ я тебе не отдам. Мне его дала не ты.
***
Осколки Лида собрала на совок и высыпала в мусорное ведро. Потом достала веник и подмела, хотя мести было уже нечего.
Матвей сидел на своем стуле, том самом, отодвинутом от стола, и смотрел в стену.
— Это была ваша чашка.
— Их было шесть, — сказал он. — Анна Сергеевна купила сервиз, когда въехала сюда после Гнатюка. Осталось две.
— Зачем вы ее разбили?
— Затем, что человек, который говорит «девять и восемь квадратных метров на номер», должен услышать в комнате звук, которого он не заказывал.
Лида поставила веник в угол и села напротив.
— Матвей, я хочу понять точно, чтобы не гадать. Что с вами сделает порог.
— Я вам говорил.
— Вы сказали «не могу выйти». Я не знаю, что это значит. Я знаю, что значит «не могу платить» и «не могу выехать до среды», а это не знаю.
Он посмотрел на нее долго, потом встал.
— Идемте.
Они вышли в прихожую. Матвей открыл замок и потянул дверь на себя. На площадке было пусто и пахло чужой готовкой, лифт стоял внизу и гудел.
— Ближе не подходите, — сказал он.
Он поднял правую руку, повернул ее ладонью вверх, как будто проверял дождь, и вынес за порог по запястье.
Первое, что увидела Лида, был цвет. Кожа на кисти стала другой за долю секунды, не побелела, а как-то потускнела, будто с нее сняли верхний слой. Потом проступили вены, толстые, синие, потом сухожилия, и кисть стала худой и длинной. По тыльной стороне пошли пятна, сначала бледные, потом коричневые, старческие, россыпью. Ноготь на большом пальце, тот самый, обломанный, пожелтел и стал толстым и выпуклым. Кожа собралась складками у сустава, и рука начала мелко дрожать, и дрожь была не от страха, а от возраста.
Все это заняло секунд пять.
Матвей втянул руку обратно и прижал ее к груди левой, и Лида увидела, что у него побелело лицо.
— Закройте дверь, — сказал он сквозь зубы.
Она закрыла. Он сел прямо на пол в прихожей, привалившись спиной к стене, и держал правую кисть на весу, и Лида опустилась рядом на корточки и смотрела, как рука возвращается.
Она возвращалась медленно. Пятна выцветали по одному, вены уходили, кожа наливалась. Через минуту это была рука пожилого человека, через три рука сорокалетнего, и только минут через десять снова стала рукой, которая держала чашку в первый вечер, с обломанным ногтем на большом пальце.
— Восемьдесят девять, — сказал Матвей. — Столько мне за дверью. Тридцать седьмого года рождения, если считать по-человечески. Дверь считает по-человечески.
— Всегда так больно?
— Кисть это кисть. Целиком я не пробовал.
— А если целиком?
— Тогда я выйду на площадку девяностолетним стариком, у которого нет ни одного прожитого дня после шестьдесят первого года, ни сердца, натренированного этими годами, ни привычки к ним. Вера Косых вышла отсюда в шестьдесят первом на своих ногах. Ей было сорок пять по бумагам и тридцать два по двери. Тринадцать лет, Лидия. Она отдала тринадцать. Я отдал шестьдесят пять.
Лида села на пол рядом с ним, потому что стоять на корточках было неудобно, а вставать не хотелось.
— Кто вывел Веру?
— Приказчик. Тогда был другой, старик в нарукавниках. Он пришел утром и сказал: запись потемнела, госпожа Косых свободна. Ее имя на двери к тому времени уже было темное, а мое светлое, и оно темнело две недели, с четырнадцатого по тридцатое марта. Все две недели я стоял в этой квартире и не мог поверить, что дверь не откроется.
Он повернул голову и посмотрел на нее.
— Ваше имя светлое со вчерашнего дня. Считайте сами.
Лида считала. Пятнадцатое, шестнадцатое. Две недели с четырнадцатого сентября это тридцатое.
— Полина Марковна обвела тридцатое в календаре, — сказала она. — Красным. Дважды.
— Значит, она тоже считает.
— И что случится тридцатого?
— Ваше имя потемнеет, — сказал Матвей. — И меня выведут за дверь. Это называется замена залога.
Он сказал это ровно, а руки у него лежали на коленях, и левая держала правую, и Лида смотрела на них и понимала, что он второй раз за десять минут показывает ей то, чего не собирался показывать.
— Я не хочу, чтобы вас вписали, — сказал он. — И не хочу выходить. Смешно то, что второе я не хочу сильнее. Вы обратили внимание? Я тут сижу и торгуюсь сам с собой, как Гнатюк на рынке.
— Я не дам себя вписать, — сказала Лида. — И вас не отдам.
— Это два разных дела, и они тянут в разные стороны.
— Значит, будет две сделки.
Матвей засмеялся. Смех был короткий и хриплый, как у человека, который отвык.
— Вы страшный человек, Лидия Андреевна.
— Я риелтор.
Он поднялся первым и подал ей руку, и Лида взялась за нее и встала. Ладонь была теплая и совершенно обыкновенная, и на секунду обоим стало неловко, и оба отпустили одновременно.
— Правило какое-нибудь еще есть? — спросила она. — Кроме двери.
— Окна. Открывать можно, высовываться нельзя. Форточка не считается, через нее я слушаю двор. Лестница, чердак, подвал, все, что за дверью, это не мое.
— А кто может вас переместить?
— Хранитель, — сказал он. — Имущество вправе перемещать тот, кто его хранит. В сорок девятом Тихона Ярцева унесли вниз, и с тех пор его никто не видел.
— Вниз это куда?
— В кассу. У нее есть хранилище.
***
Стучали в дверь в девятом часу вечера. Не звонили, а стучали, три раза, костяшками, коротко.
Лида посмотрела в глазок и увидела темный воротничок, седой узел волос и часть щеки.
Матвей стоял посреди кухни. Он услышал стук раньше нее и уже поднялся, и лицо у него было такое, какого Лида не видела ни разу: не спокойное, не насмешливое, а собранное, как у человека на построении.
Она открыла.
Полина Марковна вошла, не поздоровавшись, поставила на тумбочку в прихожей бумажный пакет, из которого пахло хлебом, и посмотрела мимо Лиды, в глубину коридора, туда, где стоял Матвей.
— Здравствуй, Матвей, — сказала она. — Ты опять не проветриваешь.
— Здравствуйте, Полина Марковна, — сказал он.
Лида держалась за ручку двери и чувствовала, как холодеют пальцы. Вчера этот человек говорил ей, что видел женщину снизу один раз в жизни, в шестьдесят первом году, девочкой одиннадцати лет.
Полина Марковна наконец повернулась к ней.
— Значит, вы его все-таки помните, — сказала она без всякого удивления, буднично, как говорят о погоде. — Жаль. Я до последнего надеялась, что обойдется и вы просто продадите квартиру.
— Вы дали ключ Ковальчук.
— Дала.
— Зачем?
— Затем, что вам нужно было увидеть человека с двенадцатью койками своими глазами, — сказала Полина Марковна. — Иначе вы бы не поверили, что тут можно потерять. Завтра в девять жду вас внизу. Приходите одна и приносите паспорт.
Она пошла к двери и уже с порога добавила, не оборачиваясь:
— И не опаздывайте, Лидия Андреевна. У меня прием по записи, а на вас записан только один час.