Выписка без обременений

Регина Альбертовна поставила перед ней стакан кофе и положила телефон экраном вниз. Это означало разговор без свидетелей и без спешки.

— С сахаром, — сказала Лида.

— Пей.

За стеклянной стеной переговорной Костя Дрозд включал компьютеры по очереди, и офис просыпался восемью одинаковыми аккордами. Было двадцать минут девятого. Лида приехала раньше Регины Альбертовны, чего не случалось за шесть лет ни разу.

— Свириденко прислали отказ письменно, — сказала Регина Альбертовна, не снимая плаща. — Со сканом и подписью. «Объект не соответствует ожиданиям». Ты знаешь, сколько письменных отказов я видела за двадцать лет? Три. Люди просто перестают брать трубку. Они не садятся за компьютер, чтобы напечатать бумагу.

— Значит, им было важно, чтобы это где-то осталось.

— Мне тоже важно, чтобы кое-что где-то осталось.

Она наконец сняла плащ, повесила его на спинку стула и села. Под глазами у нее лежали тени, которые не берет консилер.

— В понедельник приезжает Барсуков. Он режет сеть, решать будут по кварталу, а мой квартал держится на твоей Гончарной: четыре комнаты в центре за тридцать четыре миллиона это половина плана. Нет сделки тридцатого, нет квартала. Теперь ты понимаешь, почему я вчера была так мила по телефону.

Лида отпила кофе. Он был сладкий и горячий, и от него сразу заломило зубы.

— Мне нужно два дня без показов, — сказала она. — Хочу поднять всю историю квартиры. Архивный план, справку из бюро, старую домовую книгу, если она сохранилась.

— Зачем тебе домовая книга? Ты продаешь стены, а не родословную.

— Затем, что три покупателя видели одно и то же. Не разное, Регина Альбертовна. Одно и то же. Если бы каждый видел свое, я бы решила, что у меня несчастливая неделя.

— А сейчас ты что решила?

— Что кто-то там есть.

Регина Альбертовна смотрела на нее долго. За стеклом Костя уронил стопку папок и присел собирать.

— Два дня, считая сегодняшний, — сказала она наконец. — Двадцать первого ты выводишь туда живого платежеспособного человека, и не спрашивай меня, где ты его возьмешь. И проверь ключи. У Ковальчук их быть не может, но она вчера разговаривала с Полиной Марковной сорок минут, и мне это не нравится.

— Откуда вы знаете, что сорок?

— Оттуда же, откуда ты знаешь, что кто-то там есть, — сказала Регина Альбертовна и забрала плащ.

Костя принес выписку через час. Свежая, электронная, с датой пятнадцатое сентября две тысячи двадцать шестого года. Лида читала ее стоя, как читают телеграммы.

Квартира номер семь, площадь сто восемнадцать и две десятых, четыре жилые комнаты. Правообладатели: Лурье Даниил Маркович, одна вторая, Лурье Мириам Марковна, одна вторая. Основание: право на наследство по закону после смерти Лурье Анны Сергеевны. Ограничение прав и обременение объекта недвижимости: не зарегистрировано.

Не зарегистрировано.

Лида провела пальцем по строке, будто буквы могли отклеиться. Вчера в этой квартире человек в шерстяных носках сказал ей, что он внесен в реестр в шестьдесят первом году. В реестре, который лежал сейчас у нее на столе, шестьдесят первого года не было вовсе: все записи начинались с девяносто восьмого, когда оцифровали дела.

— Костя, кто в бюро технической инвентаризации выдает архивные планы?

— Никто их сейчас не выдает, там электронная заявка и две недели.

— А если не электронная?

Костя поднял голову.

— У меня тетя работала в четвертом отделении. Она на пенсии, но там сидит ее сменщица.

— Возьми план на семьдесят четвертый год и экспликацию. Оплати из моих.

Экспликация пришла на почту в половине четвертого, снимком с телефона, криво, с бликом от лампы. Лида увеличила ее до зерна. Четыре жилые комнаты, кухня, коридор, санузел раздельный. И пятая строка, которой не было ни в одном современном описании: помещение девять и четыре десятых квадратных метра, вход из кухни, отопление печное. В графе назначения кто-то от руки, синими чернилами, надписал поверх машинописного «кладовая» другое слово. Лида крутила снимок так и эдак и в конце концов разобрала. Слово было «жилая».

Кладовка, из которой вчера вышел человек, в семьдесят четвертом году считалась жилой комнатой.

***

Контора помещалась во дворе, справа от арки, под козырьком, к ней вели три ступеньки вниз. Лида была здесь дважды и оба раза бежала. Сегодня она остановилась на верхней ступеньке и прочитала табличку.

Латунь, отполированная до желтизны там, где ее касались руками. «П. М. Косых. Оценка и хранение». Ниже мелкими буквами: «Прием по записи».

Внутри пахло бумагой и мастикой для пола. Конторка со скошенной крышкой, за ней шкафы до потолка с мелкими ящичками для карточек. В углу сейф размером с холодильник, серый, с круглой ручкой и облезшей золотой каймой. На стене фотография в рамке: этот же двор, но с деревянными сараями и без асфальта, люди в картузах стоят перед аркой, а над аркой висит вывеска, которую с такого расстояния не прочесть. Напротив висел аптечный календарь. Тридцатое сентября было обведено красным дважды.

— Лидия Андреевна, — сказала Полина Марковна, не поднимая головы от бумаг. — А я думала, вы позвоните.

Ей было под восемьдесят. Прямая спина, седые волосы, забранные в узел, темное платье с белым воротничком, руки в мелких пигментных пятнах. Очков она не носила и при этом читала мелкий шрифт с расстояния вытянутой руки, что Лида отметила еще при подписании эксклюзива и объяснила себе хорошей операцией.

— Я по ключам. У нас с вами два комплекта: один в сейфе агентства, второй у вас. В среду в квартире был человек, которого туда не приводила я.

Полина Марковна отложила ручку, достала из ящика связку и положила на конторку, ровно, как выкладывают карты. Связка была тяжелая, ключей на ней висело штук двадцать, почти все старые, длинные, с бородками. На каждом болталась латунная бирка с выбитым номером. Лида увидела «3», «12», «7» и еще одну, где рядом с номером стояли четыре цифры года.

— Мой комплект здесь, — сказала Полина Марковна. — Считайте сами, я не обижусь.

— А остальные?

— Остальные от квартир, которые я вела до вашего рождения. Люди умирают, ключи остаются. Выбрасывать чужие ключи плохая примета.

Она сняла с кольца два ключа от седьмой вместе с биркой и подвинула к Лиде.

— Возьмите. Мне они больше не нужны, я туда не хожу.

Бирка была теплой, как все, что долго лежит у человека под рукой.

— Полина Марковна, вы вчера разговаривали с Жанной Ковальчук.

— Сорок минут, — согласилась старуха спокойно. — Она предлагала мне убедить Даниила расторгнуть договор с вами и подписать с ней. Обещала покупателя за неделю и на два миллиона выше.

— И что вы ответили?

— Что покупатель за неделю и на два миллиона выше это покупатель, который не собирается там жить. А у меня перед Анной Сергеевной обязательства.

Полина Марковна налила из электрического чайника кипяток в две чашки и одну поставила перед Лидой. Чашка была толстая, казенная, без всякой синей каймы, и все же Лида смотрела на нее дольше, чем требовалось.

— Скажите, вы хорошо спите?

— Нормально.

— В квартире вам ничего не мешает?

Лида держала чашку и чувствовала, как в горле поднимается то, чего она не собиралась говорить вслух ни при какой погоде.

— А должно?

— Дом старый, люди разное чувствуют, — сказала Полина Марковна и отпила. — Вечером туда не ходите. Оценивать надо при дневном свете, тогда меньше ошибок.

— Я не оценщик.

— Все мы оценщики, Лидия Андреевна. Кто-то оценивает метры.

Ее взгляд опустился на руки Лиды, и Лида поняла, что держит чашку так, что виден указательный палец правой руки с белой полоской и темной запекшейся ниткой посередине.

— Не заживает? — спросила Полина Марковна.

— Бумага. Резаться о бумагу это профессиональное.

— Пейте железо. И перчатки надевайте, когда перебираете старые документы. Я в вашем возрасте тоже думала, что бумага мягкая.

Она проводила Лиду до двери и уже в спину, буднично, сказала:

— Тридцатое число последнее. Доверенность от Даниила истекает тридцатого, продлевать он ее не станет, ему тяжело возвращаться к этой квартире даже по телефону. Так что мы с вашей Региной Альбертовной, как ни странно, хотим одного и того же.

— А чего хотите вы?

Старуха улыбнулась, и от этого ее лицо не стало добрее.

— Чтобы книга сошлась.

***

В машине Лида позвонила на Осеннюю. Вероника, хозяйка студии, отвечала бодро и слишком быстро, как отвечают, когда одновременно ведут ребенка из сада.

— Лидочка, я вам то же самое скажу, что говорила: двадцать пятого. У меня встречная покупка, продавец сидит на чемоданах. Триста тысяч задатка по договору остаются у меня, если что.

— Я помню. Остаток миллион восемьдесят.

— Ну и хорошо. Вы такая надежная, я вас с первого раза запомнила.

Лида положила трубку и посчитала еще раз, хотя знала результат наизусть. Комиссия по эксклюзиву восемьсот шестнадцать тысяч. Триста уже отданы. Двадцать пятого нужен миллион восемьдесят, значит, сделка на Гончарной должна выйти на подписание не позже двадцать третьего, чтобы деньги успели дойти. Восемь дней.

***

Курицу гриль она купила в кулинарии на углу, к ней хлеб, чай и четыре апельсина, потому что не знала, что покупают человеку, который живет в квартире с шестьдесят первого года.

Матвей открыл дверь до звонка. Он делал это второй раз, и Лида поняла, что он слышит шаги на лестнице и различает их.

— Вы принесли курицу, — сказал он, когда она разложила все на столе. — Я почувствовал ее с третьего этажа.

— Вам можно есть?

— Мне можно есть. Мне нельзя выходить. Это разные списки.

Он сел, положил себе и стал есть медленно, аккуратно, как человек, который очень старается не показать, насколько это важно. Лида отвернулась к окну и смотрела на липу.

— Матвей, у меня к вам предложение. Я не приведу сюда никого, кто собирается ломать стены. Ни за какие деньги. Найду человека, который будет здесь жить, а не резать квартиру на койки. Взамен вы не пугаете моих покупателей и рассказываете мне то, что знаете. Не все сразу. Сколько сможете.

Он вытер пальцы салфеткой.

— Это плохая сделка для вас.

— Почему?

— Потому что она вам ничего не приносит. Человек, который будет здесь жить, купит меня так же, как купил бы человек с койками. Вам платят за квартиру, а не за мою судьбу.

— Мне платят за то, чтобы покупатель остался доволен. Покупатель, который через месяц обнаружит на кухне мужчину с чашкой, доволен не будет.

Матвей улыбнулся первый раз за оба вечера, коротко и как-то боком.

— Ладно. Спрашивайте.

Лида достала блокнот, потому что с блокнотом ей было спокойнее.

— Кто такой Мещерин?

Он перестал улыбаться.

— Откуда вы взяли Мещерина?

— Из фотографии в конторе внизу. Над аркой висит вывеска, я не смогла прочитать, но такие вывески всегда с фамилией.

— Он умер до революции. Держал в первом этаже ссудную кассу: принимал вещи под залог, а если через год не выкупали, продавал. Обычное дело, таких касс было тридцать на город.

— И?

— И одна из них не закрылась.

Он встал, налил себе воды и остановился у окна спиной к ней.

— Касса принимает не только вещи, Лидия. Кольца, часы, шубы. А иногда человеку нечего заложить, кроме человека. Тогда пишут карточку и вешают бирку. У вещей бирки латунные, у людей имя на двери. Все остальное одинаково: срок, оценка, процент, право продажи невыкупленного.

— И кто ее ведет сейчас?

— Приказчик, — сказал он в стекло. — Женщина снизу. Не ходите к ней.

— Она сюда приходит?

— Она не приходит. Она оставляет.

Он открыл дверь кладовки и включил там свет. Полки, банки с крупой, старая керосинка, стопка газет, перевязанных бечевкой по годам. На стене карандашом были расчерчены месяцы, десятки лет месяцев, слоями, один поверх другого, и последний столбец доходил до сентября, и в нем четырнадцать клеток были перечеркнуты.

На нижней полке лежал бумажный пакет. Лида взяла его. Хлеб, полкило гречки, чай, три яблока. Хлеб был мягкий, вчерашний, не больше.

— Раз в неделю, по вторникам, — сказал Матвей за ее спиной. — Я не знаю, как он сюда попадает, дверь заперта. Просто утром во вторник он есть.

— И вы никогда ее не видели?

— Я видел ее один раз. В шестьдесят первом. Она была девочкой лет одиннадцати и стояла в коридоре, пока ее мать выводили отсюда. Мать выходила, а я входил. Так это устроено: пока одного выпускают, второй уже должен стоять на пороге.

Лида очень аккуратно положила пакет обратно на полку.

— Как звали ее мать?

Матвей не ответил. Он ушел на кухню и загремел чайником с той специальной громкостью, которая означает, что разговор закончен. Лида собрала сумку, надела куртку и в коридоре потянулась к замку.

Имя на двери было дописано.

Не наполовину, не по букве. Целиком: Лидия Ясенева, две тысячи двадцать шестой. Буквы стояли в дереве под именем Матвея, и они были светлые, почти белые, будто фотография, которую вынули из проявителя слишком рано. Три имени над ними были темные и вросшие. Ее было светлым.

Она читала верхние строчки, и глаз, которому надоело метаться, зацепился за середину.

Вера Косых, сорок восьмой.

Лида стояла и смотрела на эту строчку, и латунная бирка в кармане куртки стала тяжелой, как гиря. «П. М. Косых. Оценка и хранение». Она видела эту табличку сегодня утром, трогала ее рукой, прочла два раза и прочла как набор букв, потому что фамилии повторяются и потому что она думала о ключах.

— Матвей, — позвала она.

Из кухни не ответили. Из кухни звенела ложка о стекло.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Спустилась пешком, считая площадки, и на первом остановилась не у почтовых ящиков, а у окна, выходящего во двор.

В конторе горел свет. Половина двенадцатого, ни одного освещенного окна в доме, кроме этого. Лида подошла к стеклу вплотную.

Полина Марковна сидела за конторкой в том же темном платье и писала в толстой книге с коричневым обрезом, макая перо в чернильницу и промакивая строчку пресс-папье. Слева от книги, на самом краю, лежал бумажный пакет с хлебом.

Справа от книги лежал ключ с латунной биркой. Номер на бирке был семь.