Глава 1. Показ на Гончарной

Покупатель вылетел из кухни так, будто там кто-то включил бензопилу.

Лида в этот момент стояла в дальней комнате и рассказывала его жене про высоту потолков. Три сорок, лепнина родная, окна во двор, и двор тихий, не проходной, что для центра почти чудо. Настя Свириденко кивала, фотографировала на телефон розетки и уже примеряла, где у нее встанет шкаф. По таким кивкам Лида умела предсказывать сделку с точностью до недели. Эта была на подходе.

А потом в коридоре хлопнула дверь, и Олег Свириденко возник на пороге комнаты с лицом человека, которого только что сильно обманули.

– Там мужик, – сказал он.

– Где? – спросила Настя.

– На кухне. Сидит. Чай пьет.

Лида успела подумать: только не снова. Успела улыбнуться той улыбкой, которая у риелторов вырабатывается годам к трем работы и означает «все под контролем, даже если горит». И пошла на кухню первой, потому что показ ее, квартира ее, и если на кухне кто-то сидит, разбираться ей.

На кухне не было никого.

Стол, четыре стула, холодильник, который она сама отмывала в прошлую субботу. Окно, за окном липа, за липой крыша флигеля. Один стул отодвинут от стола, как будто с него только что встали. На столе чашка. Белая, с синей каймой, наполовину полная. Лида подошла и тронула ее пальцем. Чашка была теплой.

Она точно помнила, что перед показом убрала всю посуду в шкаф. Она всегда так делала. Пустая кухня продает лучше, чем кухня с чужой чашкой.

– Олег, – сказала она ровно, – здесь никого нет.

– Он сидел вот тут, – Олег ткнул пальцем в отодвинутый стул, не заходя на кухню, как будто за порогом начиналась вода. – Серый свитер. Смотрел на меня. Спросил, зачем нам четыре комнаты, если детей нет.

Настя за его спиной перестала улыбаться.

– Мы не говорили вам, что у нас нет детей, – сказала она тихо.

Через четыре минуты Свириденко стояли на лестничной площадке, и Олег давил кнопку лифта с таким усердием, будто лифт от этого приедет быстрее. Настя обернулась в дверях. Лида видела, как ей неловко и как ей хочется быть нормальной покупательницей, которая ушла подумать.

– Мы вам напишем, – сказала Настя.

Не напишут. Лида знала это так же точно, как то, что чашка была теплой. Она закрыла за ними дверь, прислонилась к ней спиной и досчитала до десяти, глядя в пустой коридор. Это был третий показ на этой неделе и третий покупатель, который выбежал из кухни. Первый сказал, что ему стало плохо. Второй ничего не сказал, просто ушел и заблокировал ее номер. Третий, как выяснилось, оказался самым разговорчивым.

Телефон зазвонил, когда она проверяла окна. Регина Альбертовна не здоровалась по телефону никогда, считая, что приветствие съедает оплачиваемое время.

– Свириденко отказались.

– Регина Альбертовна, они только что вышли.

– И сразу позвонили мне. Сказали, что в квартире жилец. Лида, у меня вопрос: в квартире жилец?

– Нет.

– Тогда почему за неделю три человека видят там жильца?

Лида посмотрела на кухонную дверь. Из кухни не доносилось ни звука.

– Я разберусь.

– Разбирайся быстро. Полина Марковна звонила наследникам в Хайфу, наследники нервничают. Им нужны деньги, а не наши истории. И знаешь, кто вчера звонил Полине Марковне, представляясь моей коллегой? Ковальчук из «Ключа». Ей тоже нужен этот эксклюзив. У тебя срок до тридцатого. Если тридцатого сделки нет, объект уходит к Ковальчук, а ты уходишь искать место, где тебя возьмут после третьего провала за квартал.

– У меня не было трех провалов.

– Считай вместе со мной, – сказала Регина Альбертовна и повесила трубку.

Лида села на подоконник. Из окна был виден двор, лавочка, кот на лавочке. Двор был хороший. Квартира была хорошая. Четыре комнаты в доме тысяча девятьсот одиннадцатого года, наследники за границей, цена на пятнадцать процентов ниже рынка, потому что наследникам не нужен долгий торг, им нужно закрыть вопрос и забыть про этот город. Таких квартир риелтору достается одна за карьеру. Лиде она досталась две недели назад, и она ходила по агентству так, как будто выиграла в лотерею.

Комиссия с этой сделки закрывала первый взнос за студию на Осенней. Двадцать семь метров, восьмой этаж, окна на запад. Лида внесла за нее задаток из своих, все, что было, и уже сказала хозяйке комнаты, которую снимала, что съезжает первого числа. Хозяйка обрадовалась: у нее на комнату стояла очередь из студентов.

Лида посмотрела на свои руки. На указательном пальце правой, у самого ногтя, белела тонкая полоска. Порез от бумаги. Она заработала его в кабинете Полины Марковны, когда подписывала эксклюзивный договор: слишком резко перевернула лист, лист оказался острым, капля крови упала прямо на подпись. Полина Марковна тогда достала салфетку и сказала, что кровью подписывают только в кино, а в жизни это к удаче. Две недели прошло. Порез не заживал.

***

Она вернулась на Гончарную в восемь вечера, с ноутбуком, зарядкой и двумя бутербродами с сыром, потому что решила пересобрать объявление с нуля, а дома у нее был холодильник хозяйки и хозяйкин сериал за стеной.

Это она себе так объяснила. На самом деле она хотела посидеть в этой квартире одна и понять, что тут происходит.

Дом на Гончарной был из тех, где лестница шире, чем некоторые квартиры в новостройках, а лифт ходит в железной клетке и думает на каждом этаже. Лида поднялась пешком. На четвертом этаже она отперла дверь, включила свет в коридоре и сказала в глубину квартиры:

– Добрый вечер. Это Лида, риелтор. Я поработаю на кухне.

Квартира молчала. Лида решила, что так и должно быть, и пошла на кухню.

Чашки на столе не было. Стул стоял на месте. Лида разложила ноутбук, выложила бутерброды на тарелку, налила воды в чайник и включила его. Открыла объявление. «Просторная четырехкомнатная квартира в историческом доме». Так пишут все. Она стерла первую строку и задумалась, как написать, чтобы человек захотел здесь жить, а не просто разместить капитал.

Чайник щелкнул. Лида встала, чтобы налить, и увидела, что на тарелке остался один бутерброд.

Она стояла с чайником в руке и смотрела на тарелку. Потом на дверь кладовки. Дверь была приоткрыта. Лида точно знала, что закрывала ее, и знала, что заглядывала туда полчаса назад: полки, банки, оставшиеся от покойной Анны Сергеевны, и больше ничего.

– Вы будете чай? – спросила она у двери.

Пауза была долгой. Потом дверь открылась до конца, и из кладовки вышел человек.

Он был живой. Это первое, что Лида поняла, и от этого стало не легче, а страннее. Не тень, не силуэт, не пятно в углу зрения. Человек лет тридцати, худой, с темными волосами, которые давно пора было стричь, в сером свитере с вытянутыми локтями и в шерстяных носках. В руке он держал надкусанный бутерброд. Он посмотрел на нее спокойно, как смотрят на дождь за окном.

– Буду, – сказал он. – Если не сложно. Сахара две.

Лида поставила чайник на стол, потому что руки решили это сами. Достала из шкафа вторую чашку. Белую, с синей каймой. Заварила. Все это она делала, стоя к нему боком, и все это время он не двигался, только жевал.

– Вы здесь живете, – сказала она.

– Да.

– С какого года?

– С шестьдесят первого.

Лида поставила перед ним чашку и села напротив. Ноутбук светился между ними, в нем висело объявление без первой строки.

– Вам не тридцать лет, – сказала она.

– Мне не тридцать лет, – согласился он. – Но выгляжу я неплохо, вы заметили. Матвей. Ольхин.

– Лидия. Ясенева. Я продаю эту квартиру.

– Я знаю. Я вас слушал две недели. Вы очень хорошо рассказываете про потолки.

Он взял чашку двумя руками, как берут те, кому холодно, и отпил. Лида смотрела на его пальцы. Обычные пальцы. Ноготь на большом обломан.

– Вы напугали трех покупателей, – сказала она.

– Четверых. Про одного вы не знаете, он приходил с Ковальчук.

– Ковальчук здесь не была.

– Была. В среду, пока вы сидели у нотариуса. У нее есть ключ. Не спрашивайте откуда, я сам не понял.

Лида откинулась на спинку стула. Регина Альбертовна назвала бы это утечкой и уволила бы кого-нибудь на месте. Лида отложила эту мысль на потом: она была важная, но не самая важная в этой кухне.

– Зачем вы их пугаете?

Матвей поставил чашку. У него было лицо человека, который давно не отвечал на вопросы вслух и теперь проверял, работает ли голос.

– Я не пугаю. Я задаю вопросы. Люди пугаются сами. Понимаете, тот, кто купит эту квартиру, купит меня. Так это работает. Меня уже покупали четыре раза. Анна Сергеевна была четвертой, ей квартира досталась по наследству, а я в придачу. Она была хорошая женщина. Отдала мне маленькую комнату и разрешила читать ее книги. До нее был Гнатюк, при нем я год просидел в кладовке, потому что он держал в моей комнате польские стенки на продажу. А теперь приходят люди, которые хотят снести две стены и сделать здесь хостел на двенадцать коек. Я слышал, как они это обсуждали, стоя вот здесь. Я не хочу быть хостелом, Лидия.

– Обременение, – сказала Лида.

Она сама не поняла, почему сказала именно это слово. Оно было из ее работы, из выписок и справок, из строки, которую проверяют первой: обременения отсутствуют. Матвей посмотрел на нее с чем-то похожим на уважение.

– Да. Так и записано. Я обременение этой квартиры. Внесен в реестр в шестьдесят первом году как залог по договору, который заключил не я. Отец задолжал, а отдал меня. Я тогда думал, что это на год.

– Обременения снимаются.

– Не это. Это переходит. От владельца к владельцу, вместе с правом собственности. Сделка регистрируется, и вместе с ней регистрируюсь я. Вы это увидите, если захотите. Или не увидите. Обычно не видят.

Лида взяла свой бутерброд и откусила, потому что нужно было что-то сделать руками и ртом. Она думала о том, что в выписке, которую получала на прошлой неделе, в графе «обременения» стояло «не зарегистрировано», и о том, что она бы, наверное, поверила во что угодно, если бы не сидела сейчас через стол от человека в шерстяных носках.

– Хорошо, – сказала она. – Допустим. Тогда почему покупатели видят вас, а я нет? Я зашла на кухню через минуту после Свириденко.

– Вы видите. Вот, смотрите на меня. Днем я просто вышел в кладовку. Я не обязан отчитываться перед каждым, кто открыл дверь моим ключом.

– Ключ не ваш.

– Ключ мой. Просто пока он у вас.

Он допил чай. Помолчал. Потом сказал ровно, будто закрывал тему:

– Вы забудете меня, пока дойдете до первого этажа. Все забывают. Свириденко ваш сейчас помнит только, что ему было неприятно. Завтра не вспомнит и этого. Так устроено, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Так что не мучайте себя. Заканчивайте с объявлением, идите домой. Продайте квартиру кому-нибудь, кто не будет ломать стены. Это все, о чем я прошу.

Лида закрыла ноутбук. Смотала зарядку. Убрала тарелку в раковину, потому что не могла оставить грязную тарелку в квартире, которую продает, даже если в квартире сидит человек с шестьдесят первого года. Матвей смотрел, как она собирается, и ничего не говорил. В коридоре она обернулась. Он стоял в кухонной двери, сунув руки в карманы, и в свете лампы был совершенно, до неприличия настоящий.

– Спокойной ночи, Матвей.

– Спокойной ночи, Лидия. Было приятно, что кто-то спросил, буду ли я чай.

Она вышла и закрыла дверь. Лифт стоял на первом, она не стала его звать. Пошла вниз пешком, держась за перила, и на каждой площадке проверяла себя, как проверяют карман с ключами. Четвертый этаж: Матвей Ольхин, серый свитер, две сахара. Третий: он ест чужие бутерброды и не любит хостелы. Второй: у Ковальчук есть ключ. Первый.

Она стояла в подъезде у почтовых ящиков и помнила все.

Она помнила его чашку, обломанный ноготь и то, как он держал кружку двумя руками. Помнила слово «реестр» и год. Помнила, как он сказал, что было приятно. Ничего не стерлось. Ничего даже не потускнело.

Лида поднялась обратно быстрее, чем спускалась.

Он открыл до того, как она позвонила. Стоял в проеме, и лицо у него было другое: не спокойное и не насмешливое. Он смотрел на нее так, как будто у него на глазах что-то нарушилось, что-то, на что он рассчитывал шестьдесят пять лет.

– Вы вернулись.

– Я вас помню.

– Этого не бывает.

– Матвей Ольхин. Шестьдесят первый год. Две сахара. Ковальчук в среду.

Он молчал. Потом отступил на шаг, впуская ее, и закрыл за ней дверь. И вместо того, чтобы что-то объяснять, просто повернул ее за плечи лицом к двери, к ее внутренней стороне.

Лида видела эту дверь десять раз. Старая, дубовая, с двумя замками, покрашенная когда-то в коричневый. Сейчас на уровне ее глаз краска будто сошла, и под ней в дереве были буквы. Не вырезанные, скорее вросшие, как трещины. Столбец имен и лет. Тихон Ярцев, тысяча девятьсот двадцать третий. Вера Косых, сорок восьмой. Матвей Ольхин, шестьдесят первый.

– До меня здесь было двое, – сказал он у нее за спиной очень тихо. – После меня никого. До сегодняшнего вечера.

Под его именем, свежее, чем все остальное, темно-красным, как будто кто-то прямо сейчас вел по дереву тонкой кистью, проступало: Лидия Ясе...

Буквы прибавлялись по одной.

Лида посмотрела на свою правую руку. Порез на указательном пальце открылся, и по ногтю сползала капля крови.