Глава 3. Что случается, когда выбора нет

На следующей неделе у нас было три встречи.

Вторник — короткая, по документации. Он был подчёркнуто вежлив. Я была подчёркнуто профессиональна. Мы обменивались взглядами ровно столько, сколько требовала этика деловых переговоров.

Среда — длинная, с командами. За столом сидело человек десять, и я могла смотреть в презентацию, а не на него. Почти не смотрела. Ну, почти.

Пятница изменила всё.

Встреча была назначена в его офисе на Садовой — четырнадцатый этаж, стекло и сталь, вид на город, который с этой высоты казался игрушечным. Я приехала в пятнадцать сорок пять. В пятнадцать пятьдесят секретарь сказала мне, что Артём Дмитриевич задерживается — максимум двадцать минут.

Двадцать минут я сидела в переговорной с чашкой кофе и проверяла почту. В шестнадцать десять зашёл не он — зашла Светлана, финансовый директор, с видом человека, который знает больше, чем говорит.

— Артём Дмитриевич просил извиниться, — сказала она. — Непредвиденная ситуация. Он будет через полчаса. Хотите ещё кофе?

— Спасибо, не нужно.

Она не ушла. Присела напротив — без бумаг, без планшета. Просто так.

— Я знаю, кто вы для него, — сказала Светлана.

Я подняла глаза.

— Простите?

— Вы та самая Ксения. — Она говорила ровно, без осуждения и без сочувствия — как человек, который просто констатирует факты. — Три года назад он был... другим. Потом стал таким, каким вы его видите сейчас. Я работаю с ним пять лет, поэтому знаю разницу.

— Светлана, — начала я.

— Я не лезу в личное, — сказала она спокойно. — Просто хочу, чтобы вы понимали: когда он сказал вам «нам лучше расстаться» — у него не было выбора. Буквально. Это не метафора и не попытка его оправдать. Я не знаю деталей. Но я знаю, что случилось с ним после.

— После — это не моя история, — сказала я.

— Верно. — Она встала. — Просто... иногда стоит дать человеку объяснить. Даже если объяснение уже не меняет итога.

Она вышла. Я осталась с остывшим кофе и с этой фразой, которая не хотела укладываться в привычный порядок вещей.

Не было выбора. Буквально.

Что это значит? Болезнь? Семья? Какая-то сделка, которую я не знала? Я прожила три года, придумывая версии — в первые месяцы их было много, потом стало меньше, потом я запретила себе придумывать вообще. Потому что версии — это способ цепляться. А я не хотела цепляться. Я хотела отпустить.

Я отпустила. Или думала, что отпустила.

Он вошёл в шестнадцать тридцать пять — без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, с выражением человека, которому только что пришлось принять несколько неприятных решений подряд. Он выглядел устало. Живо. По-настоящему, не как на деловых встречах.

Я вдруг вспомнила, что именно так он выглядел, когда приходил ко мне в конце тяжёлого дня — усталый, немного растрёпанный, с этой рубашкой навыпуск. Ложился на диван, клал голову мне на колени и молчал. Просто молчал. Ему не нужны были слова, а мне не нужны были его слова — мне достаточно было его веса и тепла.

Я убрала воспоминание туда, откуда достала. Глубже.

— Извини, — сказал он. Не «извините». — Тяжёлый день.

— Ничего страшного. Давай по проекту — у меня в семь самолёт.

— Куда летишь?

— Артём. Проект.

Он сел напротив. Открыл ноутбук. Смотрел в экран пять секунд, потом закрыл его.

— Я не могу так.

— Как?

— Делать вид, что между нами ничего не было. Разговаривать с тобой про KPI и сроки. — Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что я умела читать раньше и что теперь мешало дышать. — Ксюш. Дай мне один разговор. Один. Не по проекту. Ты послушаешь — и если после этого скажешь «нет» — я отстану. Обещаю.

— Это манипуляция, — сказала я.

— Нет. Это просьба.

Молчание. Долгое. Снаружи гудел город, и этот гул был правильным фоном для неправильного момента.

— Зачем, Артём? — сказала я наконец. Тихо. Без злости. — Три года прошло. Мы оба выжили. Мы оба в порядке. Зачем ворошить?

— Потому что я не в порядке, — сказал он. — Я в рабочем порядке. Но не в порядке.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И что-то — что-то маленькое и упрямое, что я три года замуровывала под слоем профессионализма и новых привычек и утренних пробежек и хорошего вина с Машей — это что-то начало трещать по шву.

— Мой самолёт в семь, — повторила я.

— Я знаю.

— Значит, у тебя час. — Я услышала свои слова секунду спустя — и сама не поняла, как они вырвались. — Час, Артём. Один разговор. И потом мы закрываем это навсегда и работаем как коллеги.

Он кивнул. Медленно. Серьёзно. Как будто я только что подписала что-то важное.

— Три года назад, — начал он, — за три дня до того, как я сказал тебе то, что сказал... мне позвонил отец.

Я замерла. Потому что знала про его отца. Знала, что они не разговаривали семь лет. Знала, что эта тема была закрыта так же герметично, как моя тема о нём.

— Он умирал, — сказал Артём. Ровно. Почти без интонации — так говорят, когда уже переболели, но рана ещё помнит себя. — Инфаркт. Больница в Питере. У него там был бизнес — вернее, долги от бизнеса. И условие для меня: я приезжаю, я принимаю дела, я разбираюсь с кредиторами — или он умирает в одиночестве и оставляет маме долг на три квартиры.

Я не сказала ничего. Потому что сказать было нечего.

— Я должен был уехать. На несколько месяцев. Может, на год. Я не знал, на сколько. Я знал, что если скажу тебе правду — ты скажешь, что подождёшь. А я не мог просить тебя ждать неизвестно чего. Это было... — Он помолчал. — Это была самая идиотская логика в моей жизни. Я это понял примерно через полгода. Но позвонить было уже страшно.

— Страшно? — Я услышала в своём голосе что-то, что не планировала туда пускать. — Тебе было страшно позвонить, а мне не страшно было собирать вещи?

— Я знаю.

— Ты не знаешь, Артём.

— Я знаю, что поступил как трус, — сказал он. Не оправдываясь. Просто говоря правду — может, впервые за весь этот час. — Я знаю, что это не прощается. Я не прошу прощения. Я прошу только, чтобы ты знала: я не хотел тебя потерять. Я просто... испугался, что потеряю, и потерял.

Тишина.

За окном Москва жила своей жизнью — равнодушно, быстро, не оглядываясь. Я завидовала городу. У меня не получалось не оглядываться.

— Мне нужно на самолёт, — сказала я наконец.

Он кивнул. Не стал задерживать. Встал вместе со мной.

— Ксюша. — Он произнёс это так тихо, что почти неслышно. Но я услышала. — Скажи мне что-нибудь. Что угодно.

Я взяла сумку. Надела пальто. Посмотрела на него последний раз — и увидела не того лощёного человека во главе переговорного стола, а того, прежнего, усталого, который клал голову на колени и молчал.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

И вышла.

В лифте я смотрела на своё отражение в зеркальных дверях. Собранная. Бледная. Абсолютно спокойная женщина двадцати восьми лет.

Которая только что сказала «мне нужно подумать» вместо «нет».

Это была не слабость. Это было что-то хуже — это было начало.