Глава 3. Комната за стеной

Стеклянная крыша оранжереи протекала в трех местах. На кирпичном полу стояли лужи, в них плавали прошлогодние листья, и вода дрожала каждый раз, когда с залива приходил порыв ветра.

Ася приходила сюда третье утро подряд, пока дом еще спал. На тридцать шестой неделе наклоняться было нельзя, поэтому она садилась на перевернутый ящик и работала сидя: выгребала ладонями сухую труху из длинного деревянного короба у стены. Под трухой земля оказалась живой, темной, и пахла погребом и весной одновременно.

– Вам сюда нельзя.

Тамара Львовна стояла в дверном проеме, держа обеими руками сложенный плед, будто щит.

– Мне много куда нельзя, – сказала Ася, не оборачиваясь. – Лестница без сопровождения, кофе, соленое, интернет. Скажите честно, Тамара Львовна, вам самой не смешно?

– Мне не смешно, – ответила экономка. – Здесь стекло сыплется. Прошлой осенью целая секция вниз ушла.

– Значит, буду сидеть подальше от секции.

Она разогнула спину, вытерла руки о старые джинсы, которые в этом доме давно смотрелись как чужая одежда, и посмотрела на короб. Земля лежала ровно, готовая, ждущая. В кармане куртки у Аси был бумажный пакетик с семенами душистого горошка, купленный три недели назад в аптечном киоске при клинике, между анализом крови и УЗИ.

Тамара Львовна вошла, обошла лужу и остановилась у стеклянной стены. Лицо у нее было такое, будто она заглянула не в оранжерею, а в чужое окно.

– Ирина Сергеевна тут все делала сама, – сказала она наконец. – Не садовника звала, сама. Горох сажала вон там, у третьего столба, и говорила, что запах должен доходить до террасы. Он доходил.

Ася медленно опустилась обратно на ящик.

– Жена Глеба.

– Жена Глеба Андреевича, – поправила Тамара Львовна, и в этой поправке было больше горя, чем в слезах. – Четыре года никто сюда не заходит. Дверь не заперта, а не заходят. Дом такой: где страшно, там просто перестают ходить.

Она развернулась и пошла к выходу, но у порога остановилась.

– Сажайте, – сказала она, не оборачиваясь. – Только не у третьего столба. У третьего не надо.

Ася посадила у пятого.

Наверх она поднялась в десятом часу, держась за перила, как обещала. Дом на берегу залива был устроен так, что в нем всегда было тихо: толстые стекла, толстые двери, полы, которые не скрипят. За восемь месяцев Ася выучила эту тишину наизусть и научилась слышать в ней трещины.

Вот и сейчас, в коридоре второго этажа, тишина была не гладкая. В самом конце, за последней дверью, кто-то плакал.

Плакали тихо, на вдохе, как плачут люди, которые не хотят, чтобы их услышали. Ася стояла посреди коридора, положив ладонь на живот, и слушала. Дочь под ладонью развернулась и уперлась пяткой куда-то под ребро.

Это была та самая дверь в конце коридора: темный дуб, латунная ручка и над ручкой маленькая черная панель с красным огоньком, который мигал медленно, будто у двери был свой пульс. Про нее Ася спрашивала однажды и получила ответ из трех слов, после которого разговор кончился так же ровно, как начался.

Она подошла и постучала.

Плач оборвался. Секунд десять было совсем ничего, потом за дверью щелкнуло, огонек из красного стал зеленым, и Тамара Львовна вышла в коридор с пустой корзиной для белья в руках. Глаза у нее были красные, а лицо аккуратно вытертое.

– Простите, – сказала Ася. – Я думала, что-то случилось.

– Ничего не случилось. – Тамара Львовна прижала корзину к себе. – Мне туда раз в неделю можно. Пыль. Он разрешает.

Дверь за ее спиной не закрылась до конца, и в узкую щель Ася увидела кусок бледно-зеленой стены, край деревянной кровати с бортиком и на полу, у самой двери, лежащего боком плюшевого кита.

– Сегодня девятнадцатое мая, – сказала Тамара Львовна, и это прозвучало не как дата, а как приговор. – Мише сегодня семь. Он бы в первый класс осенью пошел. Ранец бы выбирали.

Ася молчала. Все слова, какие у нее были, оказались чужого размера.

– Я его нянчила с трех месяцев, – продолжала экономка ровным, страшным голосом хорошо обученного человека. – Пинетки ему вязала, две пары, белые. Он в них ползал, стаптывал за неделю. Вы не думайте, я не порчу вам ничего. Просто в этом доме про них нельзя вслух, а раз в год у меня получается плохо.

Она поклонилась зачем-то, как в старом кино, и ушла к лестнице, унося пустую корзину.

Внизу хлопнула входная дверь, и в холле раздался голос, который Ася слышала впервые: высокий, сухой, привыкший к тому, что его слушают.

– Тамара, будьте добры, чай. Не тот, который сын покупает, а мой.

Элеонора Викторовна Северова сняла перчатки в холле и не сняла пальто. Она была невысокая, прямая, с седыми волосами, убранными так гладко, что казалось, будто на голове у нее шлем. Рядом с ней, чуть позади, стояла Марина в своем неизменном сером костюме и с папкой под мышкой.

Ася спустилась, потому что прятаться было бы хуже.

Элеонора Викторовна посмотрела на нее так, как смотрят на новую мебель, которую привезли без согласования. Взгляд поднялся от кроссовок к животу и остановился на нем. Ася увидела то, чего никак не ожидала: рука в тонкой кожаной перчатке, которую женщина еще держала, дрогнула.

– Значит, вы, – сказала Элеонора Викторовна.

– Значит, я, – согласилась Ася. – Анастасия. Можно Ася.

– Мне не нужно ваше имя. Через месяц вас здесь не будет, а имена я запоминаю только на долгий срок.

Марина кашлянула в сторону, привычно, как в переговорной.

– Элеонора Викторовна, мы приехали по документам.

– Мы приехали посмотреть, кому мой сын доверил единственное, что у него осталось. – Она наконец повела плечами, и Тамара Львовна сняла с нее пальто прямо на ходу. – Садитесь, милая. Стоя разговаривать в вашем положении вредно, а вредить вам мне пока невыгодно.

Они сели в гостиной, у камина, который никогда не топили. Чай принесли в чашках такой тонкости, что через фарфор просвечивал свет.

– Вам платят шесть миллионов, – сказала Элеонора Викторовна.

– Да.

– Я дам восемь. Прямо сейчас, до родов. Условие одно: вы рожаете в клинике, которую выберу я, и уезжаете в тот же день, не заходя в палату. Не берете ребенка на руки. Ни разу.

Ася поставила чашку на блюдце. Звук вышел громче, чем она хотела.

– Зачем?

– Потому что я знаю, чем кончается, когда женщина берет на руки. – Элеонора Викторовна смотрела прямо, не мигая. – Вы решите, что она ваша. Потом вы решите, что вас обманули. Потом вы придете к моему сыну через год, через пять, через двенадцать лет, с адвокатом или с телевидением, и разломаете ребенку жизнь пополам. Я это видела трижды, милая, и все три раза за деньги в конверте.

– А еще вы боитесь, что он ее полюбит, – сказала Ася.

Женщина не ответила сразу. Она пила чай, и рука у нее была совершенно твердая.

– Мой сын не умеет быть отцом, – произнесла она наконец. – Один раз он уже вез свою семью по мокрой дороге и приехал один. Вы вообще знаете, где он провел зиму после этого? Не в офисе. Полгода в клинике на Песочной, с зелеными стенами и стеклом в дверях. Выписка у меня есть. Я мать, мне ее выдали.

– И вы ее храните, – тихо сказала Ася.

– Я храню все, что может понадобиться.

– Тогда мы с вами очень разные люди, Элеонора Викторовна. Я не храню. Я отдаю сразу. – Ася встала, придерживая поясницу. – Ваши восемь миллионов мне не нужны. Мне нужны были шесть, и они уже сделали свое дело: моя сестра в феврале не умерла. А брать ребенка на руки я буду. Один раз или сто, это решит акушерка, а не вы.

Она дошла до лестницы и обернулась.

– И знаете что. Вы сказали, что запоминаете имена только на долгий срок. Запомните. Меня зовут Ася Кольцова. Я, кажется, здесь надолго.

Вечером Глеб вернулся раньше обычного. Ася слышала, как он говорил с матерью в кабинете: голоса не поднимались, но паузы между репликами были такие, что дом гудел.

Потом он поднялся на второй этаж, прошел по коридору и остановился у последней двери. Ася вышла из своей комнаты в халате, с расческой в руке, и увидела, как он набирает код на черной панели. Красный огонек стал зеленым.

– Иди сюда, – сказал он.

В комнате пахло стиральным порошком и деревом. Бледно-зеленые стены, кровать с бортиком, на подоконнике ряд машинок, выстроенных носами в одну сторону. Плюшевый кит лежал теперь на подушке. Все было чистое, теплое и невыносимое.

– Ему было три с половиной года, – сказал Глеб. Он стоял посреди комнаты и не садился. – Мишка. Он не выговаривал «ш». Говорил «Миска». Ирина смеялась и звала его так же.

Ася молчала. Она поняла, что говорить сейчас нельзя ничего.

– Я держал эту дверь закрытой четыре года и думал, что держу горе, – продолжал он. – А сегодня приехала моя мать и сказала мне, что я держу здесь тюрьму и что я собираюсь запереть в нее еще одного ребенка. Она бывает права, и это худшее ее свойство.

Он подошел к подоконнику и переставил одну машинку, чуть-чуть, на сантиметр.

– Код три-два-один-девять, – сказал он, не глядя на Асю. – Заходи, когда хочешь. Я не смог за четыре года ни разу тут ничего сдвинуть. Может, у тебя получится.

– Глеб.

– Не надо, – быстро сказал он. – Пожалуйста. Не сейчас.

Он вышел первым. Ася постояла еще немного, потом взяла с подушки плюшевого кита, повернула его мордой к двери, чтобы он смотрел на входящих, и вышла тоже.

Утром был плановый прием у доктора Вагнера. Кабинет находился в том же корпусе «Авроры», где прошлой осенью все начиналось, и Ася всякий раз узнавала это место по запаху: разведенный хлор и апельсиновый освежитель, война двух сортов чистоты.

Вагнер долго возил датчиком по животу, потом отложил его и сказал, что ребенок лежит правильно, вес по сроку, но у Аси упал гемоглобин и надо ложиться на сохранение хотя бы на неделю.

– Не лягу, – сказала Ася. – Дайте железо в таблетках.

– Вы медсестра, а спорите как пациентка, – вздохнул Вагнер.

– Я медсестра, поэтому знаю, что в стационаре я буду лежать и думать. Тут я хожу и сажаю горох.

Он рассмеялся, черкнул назначения и вышел за бланком направления в лабораторию.

Карта осталась на столе. Толстая, разбухшая, с наклейкой «Кольцова А. М.» на обложке. Ася не собиралась в нее лезть. Она просто придвинула ее к себе, чтобы посмотреть свои же анализы за март, потому что цифру гемоглобина хотелось увидеть глазами.

Страницы прошли под пальцами быстро: анализы, УЗИ, скрининги. Потом пошли документы из отделения ВРТ, подшитые в самом низу, куда обычно не смотрят, потому что этот этап давно закончился.

Протокол эмбриологического этапа от двадцать первого сентября.

Ася прочитала его два раза. Потом третий, медленно, ведя пальцем по строке, как учат читать в первом классе.

Донорские ооциты, партия такая-то, оплодотворение, дробление, деградация на третьи сутки, весь пул. Дальше, ниже, обычным канцелярским шрифтом, без единого восклицательного знака: использован резервный материал, полученный при пункции от восемнадцатого сентября, донор материала К. А. М., согласие от восемнадцатого сентября, форма номер четыре.

К. А. М. Кольцова Анастасия Михайловна.

В глазах стало горячо и мелко, как перед обмороком. Ася повернула страницу.

К протоколу была подшита копия той самой формы номер четыре. Мелкий текст, четырнадцать пунктов, среди которых где-то в середине стояло согласие на использование ее собственных клеток в резервном протоколе. Она вспомнила тот день: восемнадцатое сентября, шесть часов в клинике, наркоз, тошнота, стопка бумаг на подпись у стойки, медсестра, которая говорила «тут, тут и вот тут», и она подписывала, потому что уже ничего не соображала, потому что Даша в это время лежала в Питере и ждала, будут деньги или не будут.

Внизу листа стояла ее подпись.

Ровная, твердая, без единой дрожи.

А дома, в верхнем ящике под квитанциями, до сих пор лежала памятка «Авроры» с одиннадцатой строчкой, обведенной синей ручкой дважды, чтобы не проскочить глазами. Ася обвела ее сама, на своей кухне, за шесть дней до пункции, и была очень довольна собой.

Ася поняла все сразу и целиком, без единого промежуточного шага. Девочка, которая сейчас толкалась у нее под ребром, была ей родной по крови. Не чужой ребенок, которого она носит по договору. Ее дочь.

И еще она поняла второе, и это второе было хуже первого. Про такое пишут не в романах, а в законе: суррогатная мать не может быть донором своей яйцеклетки. Значит, вся бумажная конструкция, все девять месяцев, весь пункт седьмой, вся тишина, которую купил Глеб Северов, не стоили ничего.

За дверью в коридоре Вагнер разговаривал с лаборанткой про направление.

Ася закрыла карту, положила ее ровно посередине стола, точно так, как прошлой осенью лежал перед ней белый лист договора, и вышла в коридор с прямой спиной.

Она не сказала никому ни слова. Ни в тот день, ни в следующие пятнадцать.