Глава 2. Дом с закрытыми дверями

– Вам нельзя на лестницу без сопровождения, – сказала экономка Тамара Львовна, перехватив Асю на площадке второго этажа. – Распоряжение Глеба Андреевича.

– Глеб Андреевич распорядился, чтобы я дышала по расписанию? – усмехнулась Ася, но за перила все-таки взялась.

Не ради него. Ради той, кто был внутри.

Дом Глеба Северова стоял на берегу залива и был похож на своего хозяина: красивый, дорогой и абсолютно нечитаемый. Стекло, светлый камень, идеальные газоны, за которыми ухаживал невидимый персонал. Ася прожила здесь уже пять месяцев, а все еще ловила себя на том, что боится оставить след на безупречно чистом полу.

Живот округлился, движения стали осторожнее, но характер никуда не делся. Она по-прежнему смотрела людям в глаза и по-прежнему называла вещи именами.

– Тамара Львовна, – сказала она, спустившись на три ступени. – А почему тут все двери закрываются мягко?

– Доводчики.

– Я поняла, что доводчики. Я спрашиваю, зачем.

Экономка помолчала, вытирая перила там, где Ася только что держалась.

– Дом строили, когда тут маленький был, – сказала она наконец. – Чтоб не прищемило и чтоб не будило.

И ушла вниз, унося тряпку, прежде чем Ася успела спросить, какой маленький.

Про девочку Ася узнала три недели назад.

Врач сказал об этом буднично, между делом, глядя в монитор: «Ну вот, девочка у нас, хорошо все». Глеб в тот вечер не вышел к ужину.

А наутро она проснулась оттого, что в комнате стало теснее.

У окна, там, где вчера было пусто, стояла кроватка. Белая, с высоким резным изголовьем, собранная кем-то ночью так тихо, что Ася, спавшая в трех метрах, ничего не слышала. На матрасе лежал прозрачный пакет с постельным бельем, а на полу у ножки валялся шестигранный ключик, который забыли убрать.

Она встала, обошла кроватку кругом и потрогала бортик. Дерево было гладкое и холодное.

Внизу Тамара Львовна расставляла на террасе цветы в горшках.

– Кто ее собирал?

– Собирали ночью, – ответила экономка, не поднимая головы. – Двое приехали в одиннадцать и уехали во втором часу.

– А он?

– А Глеб Андреевич стоял в коридоре.

– Всю ночь стоял в коридоре?

– Я не считала. – Тамара Львовна переставила горшок. – Он всегда так. Ему проще купить, чем войти.

В феврале Ася ездила в «Аврору» на плановый прием.

В коридоре пахло разведенным хлором и апельсиновым освежителем, война двух сортов чистоты, и по этому запаху Ася потом узнавала это место с закрытыми глазами.

Доктор Вагнер, невысокий, лысеющий, с манерой разговаривать не с пациенткой, а с монитором, долго возил датчиком по животу, потом вытер гель бумажной салфеткой и сказал:

– Все по сроку. Двадцать четыре недели, вес семьсот, воды в норме. Изжога есть?

– Есть.

– Будет хуже. Ходите после еды, не ложитесь. Давление меряете?

– Каждый день утром и вечером, записываю.

Вагнер наконец повернулся к ней целиком.

– Вы, простите, из наших?

– Медсестра. Процедурная и патронаж, семнадцатая поликлиника.

– Оно и видно. – Он снял перчатки. – С медиками в вашем положении две беды. Первая: вы все знаете и потому боитесь конкретных вещей, а не абстрактных. Вторая: вы себе ничего не позволяете. Не позволяйте себе меньше, чем позволили бы пациентке.

В машине по дороге обратно Ася позвонила сестре.

Даша ответила сразу, будто держала телефон в руке.

– Ты чего звонишь днем? Случилось что?

– Ничего не случилось. Как ты?

– Как я. Лежу. Тут кормят пять раз, я скоро в дверь не пройду. – Даша фыркнула, потом замолчала, и в этой паузе было слышно, как в трубке кто-то везет каталку. – Ась.

– Что.

– Мне послезавтра. В восемь утра по-ихнему, это у вас десять.

– Я знаю. Я записала.

– Она мне сказала через переводчика, что это шесть часов и что я потом полгода буду учиться ходить заново. Полгода, Ась. Я думала, месяц.

– Полгода это ерунда, – сказала Ася. – Полгода я тебе обеспечу.

– Ты и так уже.

– Дашка, слушай меня. Ты просыпаешься после наркоза, и первое, что делаешь, шевелишь пальцами. Не всей ногой, только пальцами. И считаешь: раз, два, три, четыре, пять. Поняла? Не жди, что нога сразу пойдет. Считай пальцы.

– Поняла, – сказала Даша тихо. – Ты меня всегда так лечила. Считай пальцы, считай до десяти, дыши в пакет.

– Работает же.

– Работает. – Пауза. – Ась, а ты там как вообще? В этом своем аквариуме.

Ася посмотрела на серую воду залива за окном машины.

– Нормально, – сказала она. – Тихо тут.

Вечером того же дня Ася нашла на столике у своей двери пакет из аптеки: три упаковки железа в таблетках, тех самых, которые Вагнер назвал вслух при ней, и чек, забытый внутри.

Она посмотрела на чек, потом на закрытую дверь кабинета внизу, за которой горел свет.

Спускаться и говорить спасибо она не пошла. Спасибо тут было не нужно и, кажется, даже мешало бы.

Ужинали они всегда порознь. Но через два дня, в тот самый вечер, на который у Даши была назначена операция, Глеб пришел в столовую сам. Сел напротив, как тогда, в переговорной, только теперь между ними был не договор, а тарелки с остывающим супом.

– Врач сказал, вы плохо спите, – произнес он вместо приветствия.

– Врач слишком много вам докладывает, – ответила Ася. – Я плохо сплю, потому что ваша дочь по ночам решает, что мое ребро это боксерская груша. Хотите, чтобы я спала лучше, договоритесь с ней, а не со мной.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка. За пять месяцев она научилась ловить эти микроскопические сдвиги на его лице так же, как раньше ловила настроение матери по звуку шагов в коридоре.

– Вы называете ее моей дочерью, – заметил он.

– А чьей же. По документам вашей. – Ася отложила ложку. – Только вот вы ни разу не спросили, как она сегодня. Купить кроватку проще, чем задать вопрос, да?

Глеб замолчал. И она снова увидела ту трещину, которую впервые заметила в переговорной. Он смотрел куда-то сквозь нее, в прошлое, куда ей хода не было.

– У меня уже был ребенок, – сказал он вдруг.

Тихо, ровно, но каждое слово будто вытаскивал из себя клещами.

– И жена. Их не стало четыре года назад. Авария. Я ехал за рулем.

Ася замерла. Весь ее заготовленный сарказм разом стал неуместным и мелким.

– Врачи сказали, я больше никогда не смогу иметь детей естественным путем, – продолжал он, глядя в стол. – Что-то там сломалось внутри, не только в машине. Поэтому вы здесь. Не потому что мне нужен наследник для красивого слова. А потому что я не умею жить в доме, где никогда больше не будет детского голоса. Я пытался. Не получается.

– Глеб, – сказала Ася, впервые назвав его по имени без фамилии и без «господина». – Почему вы вписали в договор, чтобы мать исчезла?

Он поднял на нее глаза, и в них было столько усталой боли, что у нее перехватило дыхание.

– Потому что я не хотел снова кого-то терять, – ответил он просто. – Проще заранее знать, что человек уйдет. Тогда это не будет неожиданностью. Тогда это не разорвет тебя пополам во второй раз.

Ася молчала. Она поняла его лучше, чем ей хотелось бы. Она сама всю жизнь строила стены раньше, чем кто-то успевал подойти близко. Она сама заранее прощалась с людьми, чтобы разлука не заставала врасплох. Они были похожи куда сильнее, чем два пункта договора.

– Знаете, что не так с вашим планом? – сказала она наконец. – Вы решили, что если заранее договориться о боли, ее не будет. Но так не работает. Я вынашиваю вашу дочь пять месяцев. Я чувствую ее. Я разговариваю с ней по ночам, когда вы спите. И когда придет день выписки, я все равно буду разорвана пополам. Ваш пункт седьмой этого не отменит. Он просто заставит меня уйти молча.

Он смотрел на нее долго. За окном темнел залив, и первые огни зажигались на воде.

– Тогда зачем вы подписали? – спросил он.

– Потому что у моей сестры не было времени ждать, пока я найду вариант получше, – сказала Ася. – Я выбрала ее жизнь. Я бы сделала это снова. Но не притворяйтесь, что вы купили у меня равнодушие, Глеб. Равнодушие не продается. Продается только время. А что я буду при этом чувствовать, не ваша собственность.

Он встал, подошел к окну, повернулся к ней спиной. Плечи его были напряжены.

– Даше сделали операцию, – сказал он, не оборачиваясь. – Сегодня. Шесть часов, закончили в четыре. Все прошло хорошо, я получил отчет от клиники час назад.

Ася вцепилась в край стола. Мир качнулся.

– Что? – прошептала она. – Вы... вы уже перевели деньги? Но по договору только после родов...

– Я изменил договор, – ответил Глеб и наконец обернулся. – В той части, что касается вашей сестры. Она не должна была ждать девять месяцев из-за пункта, который придумал я. Это было неправильно.

Ася смотрела на него и не узнавала ледяного человека из переговорной. И самое страшное было в том, что где-то глубоко внутри, под всеми ее стенами, что-то предательски дрогнуло и потянулось к нему навстречу.

– Не делайте так больше, – сказала она хрипло. – Не будьте добрым. С добрыми людьми невозможно прощаться навсегда.

Наверх она поднялась в одиннадцатом часу, держась за перила.

В коридоре второго этажа горел один ночник у пола. Ася дошла до своей двери и остановилась, потому что заметила то, чего раньше не замечала.

В самом конце коридора была еще одна дверь.

Она отличалась от всех прочих: темный дуб, латунная ручка и над ручкой маленькая черная панель с красным огоньком. Огонек мигал медленно, ровно, будто у двери был свой пульс.

Ася прошла коридор до конца и потрогала ручку. Дверь не поддалась.

Утром она спросила о ней у Глеба, коротко, между делом, когда он уже надевал пальто в холле.

– Там ничего нет, – ответил он и вышел.