Глава 3. Поручитель

В одиннадцать вечера она поняла, что не уснет.

Батарея в седьмом номере была холодная, как обещали, и Ника лежала поверх покрывала, не раздеваясь, в двух свитерах, и смотрела в потолок, где по штукатурке шла трещина в форме реки.

«Потому что он тебе соврет».

За десять лет Аркадий Львович Вересов не сказал ей ни одного лишнего слова. Он вообще не говорил лишнего. Он говорил ровно столько, сколько нужно, чтобы человек сделал то, что нужно.

Значит, эту фразу он тоже сказал зачем-то.

В половине двенадцатого она спустилась вниз за кипятком.

Зинаида Петровна не спала. Она сидела за стойкой в той же вязаной кофте, под лампой, и вязала что-то серое и бесконечное, а рядом на табуретке работал маленький телевизор без звука.

— Не спится?

— Не спится.

— Это у нас у всех, — сказала Зинаида Петровна. — С сентября начинается и до ноября. Чайник вон, берите.

Ника налила себе кипятку в гостиничный стакан с подстаканником, села на второй стул и не ушла.

— Зинаида Петровна. Вы Ковалевых знали?

Спицы на секунду остановились.

— Ольгу? Ну а как же. Мы с ней в один год пришли: я сюда, а она в библиотеку. Она в детской двадцать два года просидела. — Зинаида Петровна поправила клубок. — Хорошая была. Тихая такая, а если что решит, то все, лбом стенку прошибет.

— Была?

— Умерла, деточка. В двадцатом, в июле. Она болела долго.

Ника обхватила стакан двумя руками.

— Долго это сколько?

— Дак с шестнадцатого и болела. — Зинаида Петровна вздохнула, и в этом вздохе было двадцать лет соседства. — Ей тогда операцию делали, в Москве. Дорогущую. Мы тут по району собирали, в церкви ящик стоял, я сама тыщу отнесла, а надо-то было миллионы. Ну какие у нас миллионы.

— И собрали?

— Не мы. — Зинаида Петровна пожала плечами. — Не знаю кто. Захарка ездил куда-то, потом вернулся и говорит: все, деньги есть. И увез ее.

Спицы застучали снова.

— А чего вы про них спрашиваете?

— Просто, — сказала Ника.

Она вернулась в номер, села на кровать и просидела так минут двадцать, не двигаясь.

Потом открыла чемодан. Вытащила со дна джинсы и кроссовки, которые сунула туда, не думая, по привычке пятнадцатилетней давности: в Стародоле без резины делать нечего.

Через двадцать минут она уже выезжала на грейдер.

Свет в коровнике горел. Один прожектор над воротами, желтый, в нем кружилась мошкара, и от этого казалось, что вокруг лампы идет мелкий снег.

Она вошла и услышала.

Корова кричала. Не мычала, а кричала, длинно, страшно, и от этого звука волосы на руках встали дыбом.

— Держи! — рявкнули из глубины. — Кто там, Митрич? Держи, я сказал!

Ника не думала. Ни секунды. Она сбросила пальто прямо в солому и побежала на голос.

Захар стоял на коленях в станке, по локоть в крови и воде, и был белый, не от страха, от усилия. Корова лежала на боку, ребра ходили ходуном.

— Марта, девочка, ну, ну... — И, не поднимая головы, ей: — За веревку. Тяни, когда скажу. По схватке!

— Я не...

— Тяни!

Она взялась.

Потом Ника не могла восстановить, сколько это длилось. Двадцать минут? Час? Мокрая веревка резала ладони, джинсы промокли насквозь, где-то на третьей потуге она сорвала ноготь и даже не заметила. Захар считал вслух: «Раз. Два. Пошла!», и она тянула, упираясь пятками в бетон, и в голове не было ни одной мысли, вообще ни одной, впервые за десять лет.

А потом что-то поддалось.

И на солому вывалилось нечто мокрое, темное, огромное. И не шевелилось.

— Не дышит, — сказала Ника.

Захар уже был там. Он сгреб соломы, растер теленку бок, дунул в ноздри, еще раз, еще, ругаясь сквозь зубы длинно и однообразно.

Теленок дернулся. Всхлипнул. Задышал.

И заорал, тонко, обиженно, возмущенно.

Ника села прямо на пол.

Она сидела на бетоне в чужом коровнике, в мокрых джинсах, с ободранными руками, и смеялась. И плакала. И не могла разобрать, где одно, где другое, и было совершенно все равно.

Марта тяжело завозилась и стала вылизывать своего.

— Живой, — сказал Захар. Голос был хриплый. — Ты молодец.

Он опустился рядом. От него шел пар. Он смотрел на нее, растрепанную, зареванную, в соломе, и вдруг протянул руку и большим пальцем стер ей что-то со щеки.

Мир сузился до этого прикосновения.

Он был близко. Слишком. Она чувствовала, как от него пахнет сеном, кровью, молоком, дождем, и как у нее самой колотится в горле, и что если сейчас не отодвинуться, то все, конец, десять лет коту под хвост.

Она не отодвинулась.

Он тоже.

Пуля залаяла во дворе, резко и глупо, на какого-то ежа.

Ника отвернулась первой. Встала. Отряхнула колени, которые нечего было отряхивать.

— Иди в вагончик, — сказал Захар, не глядя на нее. — Митрич чайник поставил. Я тут еще полчаса.

В вагончике горела одна лампочка под желтым абажуром из консервной банки.

Митрич налил ей чаю в кружку с отбитой ручкой, придвинул сахарницу и сел напротив, положив на клеенку большие темные руки.

— Дмитрий Палыч, — представился он с опозданием на сутки. — А ты Нинкина.

— Я Нинкина.

— То-то я гляжу. — Он покивал. — Мать твоя молоко у нас брала, я ей сам носил, когда она слегла. Она мне за это варежки связала. Я их до сих пор ношу, в них ладонь широкая.

Ника обхватила кружку. Руки саднило, ноготь на среднем пальце был сорван наполовину и уже начинал болеть по-настоящему.

— Вы тут давно?

— Сорок два года, — сказал Митрич. — При деде его начинал, при отце работал, теперь при нем. Двор один, хозяева меняются.

Он подул на чай.

— Ты подписывать приехала?

— Приехала.

— Ну, дело твое.

Он не стал ни ругаться, ни уговаривать, и от этого Нике стало неуютнее, чем от любого скандала.

— Дмитрий Палыч. А коровник новый когда ставили?

— Дак в шестнадцатом.

Ника подняла глаза.

— В шестнадцатом?

— Осенью, — сказал Митрич. — У нас в тот год все сразу случилось. Весной Ольгу в больницу увезли, летом врачи сказали, что оперировать, а денег нету. Потом, значит, в сентябре Захарка съездил куда-то и вернулся с деньгами, и Ольгу увез в Москву. — Он загибал пальцы, спокойно, как считают дни отела. — А через неделю ты пропала.

— Я не пропала. Я уехала.

— Ну, уехала, — согласился Митрич. — А в октябре к нам техника пришла. Плиты, балки, кран. Он тут за два месяца новый коровник поставил, на сто восемьдесят мест. Мы всей деревней ходили смотреть.

Ника медленно поставила кружку.

— На какие деньги?

— Кредит взял, — сказал Митрич. — В «Агропроме». Он до сих пор его отдает, десятый год.

Он допил, перевернул кружку на блюдце донышком вверх, как делают старики.

— Ты, дочка, не думай, что я тут чего-то знаю. Я скотник. Я знаю, у какой сколько молока и какая когда телилась. Только год тот был странный. Все в одну осень: и деньги, и стройка, и ты.

За стенкой хлопнула дверь, и во дворе загремело ведро.

— Иди, — сказал Митрич. — Он к теленку пошел.

Захар сидел на корточках у Марты и смотрел, как теленок пытается встать на мокрые дрожащие ноги. Тот вставал на третьей попытке, стоял две секунды и падал.

Ника остановилась в двух шагах.

— Захар.

— М.

— Почему ты тогда так сказал?

Тишина.

— Ты правда не знаешь? — сказал он наконец.

— Что я должна знать?! — Она развернулась. — Ты сказал мне: «Ты мне не нужна». Четыре слова. Я их десять лет...

— Пять, — сказал Захар.

Она замолчала.

— Пять слов, Ника, — сказал он. — Я их тоже считал.

Он встал. Вытер руки. Кивнул на ее пальто, валявшееся в соломе. Под ним, черным углом, торчала папка.

— Открой, — сказал он. — У тебя же там вся моя жизнь. Кредит две тысячи шестнадцатого года, реструктуризация. Посмотри, кто был поручителем.

— Захар, это глупости.

— Посмотри.

Она подняла папку. Руки были в соломе и еще чем-то, и страницы липли одна к другой.

Приложение шесть. История обязательств. Две тысячи шестнадцатый.

Строчка.

«Поручитель: Вересов А. Л.»

Коровник поплыл.

Осень шестнадцатого. Инвестор из Москвы, приехавший смотреть пойму. Совещание в администрации, где она, двадцатилетняя, подрабатывала помощницей и пересчитывала за всеми цифры в столбик. Седой человек в хорошем пальто, который вдруг спросил: «Девушка, а вы почему молчите? Вы же видите, что у них ошибка в третьей строке».

Стипендия. Москва. Общежитие. «Умница». Десять лет.

Ее личная история успеха, которую она рассказывала со сцены на конференциях. «Меня заметили».

Заметили.

— Что он тебе сказал? — прошептала Ника.

Захар молчал долго.

— Что мама будет жить, — сказал он. — Операция стоила два миллиона восемьсот. У меня их не было и быть не могло. Он сказал: будут. И ферма останется. И ты уедешь и станешь человеком. — Он поднял глаза. — Одно условие. Чтобы ты уехала одна. И чтобы ты меня возненавидела.

— Почему...

— Потому что если бы ты просто уехала, ты бы вернулась, — сказал Захар. — Он это понял за одно совещание. Он знал тебя лучше, чем я.

Ника прижала папку к груди. Просто чтобы держаться хоть за что-нибудь.

— И коровник, — сказала она. — Коровник тоже он.

— Кредит мне дали через две недели после того разговора, — сказал Захар. — Без залога, под поручительство. Я тогда думал, что это чудо. Я год ходил и всем говорил, что мне повезло с человеком.

— Твоя мама...

— Умерла через четыре года. — Он пожал плечами, и в этом движении было столько, что лучше бы он закричал. — Но эти четыре года у нее были. Она успела увидеть новый коровник. Она до последнего спрашивала про тебя.

— Почему ты молчал десять лет?!

— А что бы я тебе сказал, Ника? — тихо спросил Захар. — «Я тебя продал»? Я тебя продал. За два восемьсот и вот это все. — Он обвел рукой коровник, мокрого теленка, свою жизнь. — И я до сих пор не знаю, правильно сделал или нет. Каждый день не знаю. Десять лет каждый божий день.

В соломе, под пальто, засветился экран.

Телефон зажужжал, и в этой тишине звук был как выстрел.

Ника наклонилась. Посмотрела.

«А. Л.»

Половина первого ночи.

Она подняла глаза на Захара. Он стоял в двух шагах, весь в соломе, и не двигался.

Она приняла вызов.

— Ника, девочка, — сказал Вересов. Голос был домашний, теплый, ласковый. — Ты ведь на ферме, да?

У нее похолодела спина.

— Откуда вы... — начала она и осеклась.

Служебная машина. Трекер. Конечно.

— Я же просил, — сказал Вересов с легкой укоризной, как будто она забыла зонт. — Ну ничего. Значит, поговорили. Он тебе, конечно, все рассказал. Про поручительство, про маму, про то, какой я нехороший человек.

Ника молчала.

— Аркадий Львович, — сказала она наконец, и голос вышел чужим. — Что вы сделали?

В трубке помолчали. А потом она услышала, как он улыбается: за десять лет она научилась слышать это даже по телефону.

— Не «сделал», Ника, — мягко поправил Вересов. — Делаю. Прямо сейчас. И ты мне, между прочим, очень помогаешь.

Пауза.

— Уже десять лет, — сказал он.

Где-то в темноте, в глубине коровника, тоненько замычал новорожденный теленок.