Глава 1. Женщина с чемоданом

Она попросила остановить в начале Соборной.

— Точно здесь? — Таксист обернулся и недоверчиво оглядел ее: пальто, туфли, чемодан на бесшумных колесиках. — Там же брусчатка, барышня. Ноги переломаете.

— Не переломаю.

Ника протянула ему пять тысяч и вышла, не дожидаясь сдачи. Машина потопталась, поморгала габаритами, водитель явно решал, не сумасшедшая ли, и уехала, оставив ее одну на краю тротуара, в чужом сентябрьском закате.

Стародол не изменился.

Это было первое, что она поняла, и это оказалось самым обидным. Она изменилась вся, от подписи в договорах до того, как держит спину. А город остался ровно таким, каким она его бросила: два ряда двухэтажных домов позапрошлого века, облупленные наличники, липы вдоль дороги, кривые фонари, которые зажигались не все и не сразу. Солнце садилось прямо в перспективу улицы, и казалось, что Соборная упирается в расплавленное золото.

Аптека Полозовых. Все та же.

«Продукты 24», та же вывеска, только буква «т» перегорела, и получалось «Продук ы».

Дом с балконом, на который они лазили с крыши сарая.

Ника вдохнула. Пахло яблоками, пылью и дымом, кто-то жег ботву за огородами. Десять лет она платила психотерапевту в Москве, чтобы этот запах перестал что-нибудь значить. Три с половиной тысячи за сеанс. Все зря: тело узнало город раньше, чем она успела подготовиться.

Она взялась за ручку чемодана и пошла. Медленно. Она специально шла медленно.

Это возвращение она репетировала тысячу раз. В бессонных общежитских ночах, в самолетах, в переговорных, где мужчины вдвое старше объясняли ей, что земля не женское дело. В ее версии она шла по Соборной на закате, и весь город смотрел, и никто не смел сказать ни слова.

Так все и происходило. Ровно так.

Только внутри почему-то было не торжество, а что-то тугое и тошнотворное, как перед экзаменом.

На лавке у пятого дома сидели две старухи. Ника узнала обеих: Валентину Ильиничну, у которой они с матерью брали молоко, и вторую, чье имя не всплыло, но лицо было то же самое, будто законсервированное.

Разговор оборвался, когда она поравнялась.

— Здравствуйте, — сказала Ника.

— Здравствуй, деточка, — механически откликнулась Валентина Ильинична.

И через три шага, ей в спину, тем громким шепотом, каким тугоухие обсуждают чужие похороны:

— Люсь. Люсь! Это ж Стрельцовой дочка. Нинки покойной. Гляди, какая стала.

Ника не сбилась с шага. Она давно научилась не сбиваться с шага.

У «Продук ов» стояли двое мужиков с квасом, и один как раз втолковывал другому:

— ...да говорю тебе, скупают. Всю пойму скупают. Городские. В Лискино завод забрали, теперь до нас добрались.

— Брехня.

— Ага, брехня. У Матвеевых поля забрали? Забрали. У Шумейко забрали? Забрали. Кто следующий, по-твоему?

Ника прошла мимо со своим чемоданом и своей папкой, в которой лежал ответ на этот вопрос, и не сказала ни слова.

А потом она увидела его.

Он стоял у крыльца магазина спиной к улице и снимал с кузова УАЗика ящики, серые, молочные, с налипшей соломой. Рабочая куртка, вытертая на локтях. Резиновые сапоги, подвернутые до половины. Плечи стали шире. Волосы короче.

Она узнала его по спине.

За десять лет, за тысячу километров, за две прожитые жизни. По спине, за полсекунды, раньше, чем успела решить, хочет ли узнавать.

Ноги стали чужие. Ника заставила себя идти ровно. Раз. Два. Три.

Он поставил ящик на крыльцо, повернулся за следующим и застыл.

Вот так, буквально: с полусогнутой спиной, с протянутой рукой. Будто кто-то поставил мир на паузу и забыл снять.

Захар Ковалев.

Тридцать четыре года. Обветренное лицо. Щетина. Свежая ссадина на костяшке. И глаза.

Господи. У него все те же глаза.

Она смотрела, как по его лицу проходит все сразу, одно за другим, и он ничего не может с этим сделать: сначала мысль, что не может быть; потом узнавание, чистое, теплое, до боли; и следом, накрывая все, как заслонка, обида. Старая. Десятилетняя. Заскорузлая, как эта его куртка.

Ящик выскользнул у него из руки и грохнул о крыльцо.

— Ника.

Она остановилась. Между ними было шага четыре и десять лет.

— Здравствуй, Захар.

Он выпрямился. Медленно вытер ладони о штаны. Этот жест она помнила так подробно, что стало нечем дышать.

— Ты... — начал он и не договорил.

— Я, — сказала Ника.

Он смотрел на ее пальто. На туфли. На чемодан. На кожаном ярлыке чемодана было маленькое аккуратное тиснение: «ТЕРРА». Она увидела, как его взгляд задержался на буквах и как он ничего не понял. Пока.

— Надолго? — спросил он.

— По работе.

Он усмехнулся. Коротко, без веселья, одной стороной рта.

— По работе, — повторил он. — Какая у тебя тут работа, Ника? Тут ни у кого работы нет. Ты в курсе вообще?

— В курсе, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь.

Из дверей магазина высунулся парень в фартуке:

— Захар Андреич, ящики-то заносить?

— Погоди, — не оборачиваясь, ответил Захар.

И шагнул к ней. Один шаг, и ее накрыло запахом: сено, машинное масло, молоко, дождь. Десять лет она не чувствовала этого запаха. Тело помнило его лучше, чем она.

— Ты уехала ночью, — сказал он тихо. — Даже вещи не забрала.

— Ты знаешь почему.

— Знаю, — сказал Захар.

И что-то в том, как он это произнес, ровно, тяжело, без единой попытки оправдаться, резануло сильнее любого спора. Она приехала с заготовленными фразами. Она шлифовала их годами, она знала их наизусть, как таблицу умножения. Ни одна не подходила.

— Я слышала, у тебя ферма, — сказала Ника вместо этого.

— Слышала?

— Триста сорок гектаров. Двести восемьдесят голов. Кредит в «Агропроме» под четырнадцать и семь. — Она смотрела ему в лицо и говорила ровным голосом, тем самым, которым десять лет объясняла советам директоров, где они потеряют деньги. — Просрочка с июня. Три платежа.

Захар побледнел. Даже сквозь загар было видно.

— Откуда, — сказал он. Не вопросом.

— Это моя работа, — сказала Ника.

Мужики у магазина замолчали. Старухи на лавке замолчали. Кажется, замолчал весь Стародол целиком, вместе с липами и фонарями, которые как раз начали зажигаться, по одному, вразнобой.

Ника взялась за ручку чемодана.

— Через три дня, Захар, — сказала она. — Я приеду к тебе на ферму. С бумагами.

И пошла.

— Ника! — сказал он ей в спину.

Она не обернулась.

Она гордилась этим ровно четыре шага. На пятом у нее так затряслись руки, что чемодан завилял по брусчатке, и пришлось остановиться, сделать вид, что поправляет ремешок, и очень медленно, очень глубоко вдохнуть яблочный дым родного города.

Десять лет. Она собрала себя по кускам. Она приехала победительницей.

Тогда почему так хочется сесть прямо тут, на чужой холодный бордюр, и завыть?

В «Продук ах» было пусто и пахло селедкой.

Ника взяла с полки бутылку воды и пошла к кассе, где под лампой дневного света сидела женщина в синем халате и раскладывала на пасьянс мятые чеки, потому что телефон у нее лежал экраном вниз, а скучать надо было чем-то приличным.

— Двадцать восемь, — сказала женщина, не поднимая головы. Потом подняла.

Ника ее вспомнила. Люба Полищук, на два года старше, в школе играла на смотрах на баяне и всегда сбивалась на одном и том же месте.

— Ой, — сказала Люба.

— Здравствуй.

— Ника? — Люба привстала и села обратно. — Ты вернулась?

— Приехала.

— Ой, а ты знаешь, что Наташка Гурина в Белгороде, у нее трое, а Серега Быков спился и помер, в позапрошлом году, зимой, а Юрка Полозов теперь всей аптекой заведует, у него две точки. — Люба выпалила это все на одном дыхании, как будто держала наготове десять лет специально для нее. — А ты где?

— В Москве.

— Ой, — сказала Люба уже другим голосом.

Она пробила воду и стала очень старательно отсчитывать сдачу.

— А ты по делам, что ли?

— По делам.

— А то у нас тут теперь дела, — сказала Люба. — К нам тут ездиют.

Ника взяла бутылку.

— Кто?

— Да городские. — Люба оглянулась на дверь, хотя в магазине никого не было. — Все лето ездиют. Один такой был, вежливый, в костюме, все спрашивал: а земля тут чья, а поле вон то чье. Я говорю: я почем знаю, я в магазине стою. А он мне: а вы, говорит, задумайтесь, вам тут жить.

Она подняла глаза, и в них было выражение, от которого Нике стало нехорошо: не подозрение, а надежда. На то, что человек из Москвы сейчас все объяснит и все окажется не страшно.

— Ник. А правда, что у нас землю всю заберут?

Ника посмотрела на нее ровно три секунды.

— Не знаю, — сказала она. — Спасибо за воду.

И вышла на улицу, где уже почти стемнело.

Гостиница «Уют» стояла в двух кварталах, между баней и бывшим Домом быта, и была ровно такой, какой должна быть гостиница «Уют»: шесть номеров, кадка с сухой пальмой в коридоре и объявление о завтраке с восьми.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в вязаной кофте.

— Зинаида Петровна, — сказала она, глядя в паспорт. — Стрельцова... Вероника Николаевна. Это вы у нас на неделю?

— На неделю.

— Седьмой возьмите, он теплее. У нас батареи с октября, а по ночам уже холодает.

Ника поднялась на второй этаж и вошла в номер семь.

Скрипучая кровать. Ковер на стене, коричневый, с оленями. Тумбочка, стул, зеркало, в котором она отразилась в полный рост со своим чемоданом и своим пальто и на секунду показалась себе чужой женщиной, приехавшей описывать чужое имущество.

Она поставила чемодан. Положила папку на кровать. Не открыла.

Потом посмотрела на часы, взяла ключ и снова спустилась вниз.

— На улицу? — удивилась Зинаида Петровна. — Так темно уже.

— Я недалеко.

Улица Луговая начиналась сразу за старым мостиком, и идти туда было двенадцать минут пешком, если идти нормально. Ника шла восемнадцать.

Третий дом с краю был ее.

Синие наличники, которые мать красила сама летом за год до смерти. Краску она выбирала три дня и все три дня спрашивала у соседей, не слишком ли ярко. Слишком ярко. Ярче не бывает.

Теперь синева выцвела до серого. Окна были забиты изнутри, крест-накрест, горбылем. Забор просел, калитка держалась на одной петле, и на ней висел замок с двумя зазубринами, ключ от которого лежал в Москве, в верхнем ящике комода, между просроченным загранпаспортом и коробкой с запонками.

Ника стояла и смотрела.

Она ничего не чувствовала. Это ее удивило: она готовилась к чему угодно, кроме пустоты. Дом стоял как чужой сарай. Даже яблоня во дворе была не та, ее спилили, остался пень.

А потом она подняла глаза.

Над сенями, там, где старый шифер всегда протекал в одном и том же месте и мать подставляла таз, лежал рубероид. Свежий, черный, еще не выгоревший, прибитый в нахлест толевыми гвоздями с широкими шляпками, аккуратно, по всей длине ската.

Работе было месяца два, от силы три.

Ника перегнулась через калитку.

В траве у крыльца, наполовину заросший лебедой, лежал моток пленки. Рядом с ним, на боку, лежал молоток.

Кто-то был тут этим летом.