Глава 1. Женщина с чемоданом

Она попросила остановить в начале Соборной.

— Точно здесь? — Таксист обернулся и недоверчиво оглядел её: пальто, туфли, чемодан на бесшумных колёсиках. — Там же брусчатка, барышня. Ноги переломаете.

— Не переломаю.

Ника протянула ему пять тысяч и вышла, не дожидаясь сдачи. Машина потопталась, поморгала габаритами — водитель явно решал, не сумасшедшая ли, — и уехала, оставив её одну на краю тротуара, в чужом сентябрьском закате.

Стародол не изменился.

Это было первое, что она поняла, и это оказалось самым обидным. Она изменилась вся — от подписи в договорах до того, как держит спину. А город остался ровно таким, каким она его бросила: два ряда двухэтажных домов позапрошлого века, облупленные наличники, липы вдоль дороги, кривые фонари, которые зажигались не все и не сразу. Солнце садилось прямо в перспективу улицы, и казалось, что Соборная упирается в расплавленное золото.

Аптека Полозовых. Всё та же.

«Продукты 24» — та же вывеска, только буква «т» перегорела, и получалось «Продук ы».

Дом с балконом, на который они лазили с крыши сарая.

Ника вдохнула. Пахло яблоками, пылью и дымом — кто-то жёг ботву за огородами. Десять лет она платила психотерапевту в Москве, чтобы этот запах перестал что-нибудь значить. Три с половиной тысячи за сеанс. Всё зря: тело узнало город раньше, чем она успела подготовиться.

Она взялась за ручку чемодана и пошла. Медленно. Она специально шла медленно.

Это возвращение она репетировала тысячу раз. В бессонных общежитских ночах, в самолётах, в переговорных, где мужчины вдвое старше объясняли ей, что земля — не женское дело. В её версии она шла по Соборной на закате, и весь город смотрел, и никто не смел сказать ни слова.

Так всё и происходило. Ровно так.

Только внутри почему-то было не торжество, а что-то тугое и тошнотворное, как перед экзаменом.

На лавке у пятого дома сидели две старухи. Ника узнала обеих: Валентину Ильиничну, у которой они с матерью брали молоко, и вторую — имя не всплыло, но лицо было то же самое, будто законсервированное.

Разговор оборвался, когда она поравнялась.

— Здравствуйте, — сказала Ника.

— Здравствуй, деточка, — механически откликнулась Валентина Ильинична.

И через три шага, ей в спину, тем громким шёпотом, каким тугоухие обсуждают чужие похороны:

— Люсь. Люсь! Это ж Стрельцовой дочка. Нинки покойной. Гляди, какая стала.

Ника не сбилась с шага. Она давно научилась не сбиваться с шага.

У «Продук ов» стояли двое мужиков с квасом, и один как раз втолковывал другому:

— ...да говорю тебе, скупают. Всю пойму скупают. Городские. В Лискино завод забрали, теперь до нас добрались.

— Брехня.

— Ага, брехня. У Матвеевых поля забрали? Забрали. У Шумейко забрали? Забрали. Кто следующий, по-твоему?

Ника прошла мимо — со своим чемоданом и своей папкой, в которой лежал ответ на этот вопрос, — и не сказала ни слова.

А потом она увидела его.

Он стоял у крыльца магазина спиной к улице и снимал с кузова УАЗика ящики — серые, молочные, с налипшей соломой. Рабочая куртка, вытертая на локтях. Резиновые сапоги, подвёрнутые до половины. Плечи стали шире. Волосы короче.

Она узнала его по спине.

За десять лет, за тысячу километров, за две прожитые жизни — по спине, за полсекунды, раньше, чем успела решить, хочет ли узнавать.

Ноги стали чужие. Ника заставила себя идти ровно. Раз. Два. Три.

Он поставил ящик на крыльцо, повернулся за следующим — и застыл.

Вот так, буквально: с полусогнутой спиной, с протянутой рукой. Будто кто-то поставил мир на паузу и забыл снять.

Захар Ковалёв.

Тридцать четыре года. Обветренное лицо. Щетина. Свежая ссадина на костяшке. И глаза.

Господи. У него всё те же глаза.

Она смотрела, как по его лицу проходит всё сразу, одно за другим, и он ничего не может с этим сделать: сначала — не может быть; потом узнавание, чистое, тёплое, до боли; и следом, накрывая всё, как заслонка, — обида. Старая. Десятилетняя. Заскорузлая, как эта его куртка.

Ящик выскользнул у него из руки и грохнул о крыльцо.

— Ника.

Она остановилась. Между ними было шага четыре и десять лет.

— Здравствуй, Захар.

Он выпрямился. Медленно вытер ладони о штаны — жест, который она помнила так подробно, что стало нечем дышать.

— Ты... — начал он и не договорил.

— Я, — сказала Ника.

Он смотрел на её пальто. На туфли. На чемодан. На кожаном ярлыке чемодана было маленькое аккуратное тиснение: «ТЕРРА». Она увидела, как его взгляд задержался на буквах — и как он ничего не понял. Пока.

— Надолго? — спросил он.

— По работе.

Он усмехнулся. Коротко, без веселья, одной стороной рта.

— По работе, — повторил он. — Какая у тебя тут работа, Ника? Тут ни у кого работы нет. Ты в курсе вообще?

— В курсе, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь.

Из дверей магазина высунулся парень в фартуке:

— Захар Андреич, ящики-то заносить?

— Погоди, — не оборачиваясь, ответил Захар.

И шагнул к ней. Один шаг — и её накрыло запахом: сено, машинное масло, молоко, дождь. Десять лет она не чувствовала этого запаха. Тело помнило его лучше, чем она.

— Ты уехала ночью, — сказал он тихо. — Даже вещи не забрала.

— Ты знаешь почему.

— Знаю, — сказал Захар.

И что-то в том, как он это произнёс — ровно, тяжело, без единой попытки оправдаться, — резануло сильнее любого спора. Она приехала с заготовленными фразами. Она шлифовала их годами, она знала их наизусть, как таблицу умножения. Ни одна не подходила.

— Я слышала, у тебя ферма, — сказала Ника вместо этого.

— Слышала?

— Триста сорок гектаров. Двести восемьдесят голов. Кредит в «Агропроме» под четырнадцать и семь. — Она смотрела ему в лицо и говорила ровным голосом, тем самым, которым десять лет объясняла советам директоров, где они потеряют деньги. — Просрочка с июня. Три платежа.

Захар побледнел. Даже сквозь загар было видно.

— Откуда, — сказал он. Не вопросом.

— Это моя работа, — сказала Ника.

Мужики у магазина замолчали. Старухи на лавке замолчали. Кажется, замолчал весь Стародол целиком, вместе с липами и фонарями, которые как раз начали зажигаться — по одному, вразнобой.

Ника взялась за ручку чемодана.

— Через три дня, Захар, — сказала она. — Я приеду к тебе на ферму. С бумагами.

И пошла.

— Ника! — сказал он ей в спину.

Она не обернулась.

Она гордилась этим ровно четыре шага. На пятом у неё так затряслись руки, что чемодан завилял по брусчатке, и пришлось остановиться, сделать вид, что поправляет ремешок, и очень медленно, очень глубоко вдохнуть яблочный дым родного города.

Десять лет. Она собрала себя по кускам. Она приехала победительницей.

Тогда почему так хочется сесть прямо тут, на чужой холодный бордюр, и завыть?