Глава 2. Молоко

Ферма «Ковалёвка» начиналась за третьим поворотом от трассы, там, где асфальт сдавался и переходил в грейдер.

Туман лежал в низине плотно, как вата в коробке из-под ёлочных игрушек. Из тумана торчали крыши: длинный коровник, силосная башня, вагончик, ещё что-то приземистое. Над всем этим висело солнце — белое, размытое, ещё не набравшее сил.

Половина восьмого утра.

— Ждать? — спросил водитель Толик.

— Ждать, — сказала Ника и вышла.

Каблук ушёл в грунт на треть. Она посмотрела вниз, на свои туфли за сорок тысяч, стоящие в коровьей грязи, и подумала, что это, наверное, называется символизм.

К ней с лаем понеслась собака — рыжая, тощая, с одним ухом, — но, добежав до середины двора, вдруг притормозила и завиляла хвостом, будто передумала.

— Пуля! — гаркнули из тумана. — Ко мне!

Из-за угла коровника вышел дед в телогрейке. Оглядел Нику с ног до головы — молча, обстоятельно, как оценщик.

— Здравствуйте. Мне Ковалёва.

— Хозяин в родилке, — сказал дед и сплюнул в сторону. — С Мартой мается.

— Где это?

Дед мотнул головой в сторону дальних ворот. И добавил, уже ей в спину, — не зло, а как-то очень устало:

— Ты, дочка, ботинки-то в другой раз бери. Тут не по бумажкам ходят.

В коровнике было тепло. Это удивило её больше всего — она забыла, до чего же тепло бывает в коровнике осенью, как там пахнет силосом, аммиаком, парным молоком и живым, огромным, дышащим. Двести восемьдесят голов дышали в темноте, шевелились, звякали цепями. Где-то работал приёмник, тихо, на волне, которой не существовало в Москве.

Захар стоял у крайнего станка в резиновом фартуке, по локоть мокрый, и что-то говорил корове. Тихо. Ласково. Так, как за десять лет ей никто не говорил.

Она остановилась на пороге и три секунды просто смотрела.

Потом он поднял голову.

— Ты рано, — сказал Захар.

— Я всегда рано.

Он вытер руки о полотенце, висевшее на перекладине. Не спеша. Она стояла и ждала, и это было унизительно, и он это знал.

— Ну, — сказал он наконец. — Показывай свои бумаги.

Ника открыла папку.

— «Терра-Групп» предлагает выкупить участок целиком: земля, постройки, техника, поголовье. Шестьдесят два миллиона.

Она сделала паузу — ту самую, отработанную паузу, после которой у людей обычно менялось лицо.

У Захара лицо не поменялось.

— Это на девятнадцать процентов выше рынка, — сказала Ника. — Это больше, чем ты выдоишь тут за пятнадцать лет. Твой кредит гасится в день сделки. Ты выходишь из всего этого свободным человеком с деньгами.

— Нет.

— Захар.

— Нет, — повторил он и повесил полотенце обратно.

— Ты даже не подумал.

— Я думал десять лет, — сказал Захар. — Каждый день. Не продаётся.

Ника закрыла папку. Открыла снова. Ей нужно было куда-то деть руки.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда по-взрослому. У тебя просрочка три платежа. В ноябре банк выставит требование. В феврале — торги. На торгах эта земля уйдёт за двадцать два, максимум двадцать пять. Тебе не останется ничего. Вообще ничего, понимаешь? Ни фермы, ни денег, ни дома, потому что дом в залоге. Я предлагаю тебе шестьдесят два вместо ноля.

— В апреле Лискинский завод сменил хозяина, — сказал Захар.

Ника осеклась.

— Что?

— В апреле сменил хозяина. В июне мне разорвали контракт. Без объяснений, по пункту семь. — Он смотрел на неё очень спокойно. — Двенадцать лет возил. Двенадцать. И вдруг по пункту семь. Теперь я вожу молоко за двести километров и отдаю за половину цены. Знаешь, что это значит, Ника?

— Что вам нашли поставщика дешевле, — сказала она. Голос был не совсем её.

— Нет. Это значит, что кто-то сначала перекрыл мне трубу. А потом прислал тебя с чемоданом денег. — Захар шагнул ближе. — Я не такой дурак, каким тебе удобно меня помнить.

Ника опустила глаза в папку.

Она знала эту папку наизусть. Она сама её собирала. Приложение четыре, структура контрагентов, ей нужна была страница одиннадцать, и вот она, страница одиннадцать, и вот строчка:

«ООО «Лискинский МЗ». Учредитель — ООО «Терра-Агро».

«Терра-Агро».

Дочка. Их дочка. Апрель.

Она держала лицо. Десять лет тренировки, она умела держать лицо на любых цифрах. Но пальцы на папке побелели, и он это заметил — он всегда всё замечал, ещё тогда, в двадцать, когда она врала, что не плакала.

— Ты не знала, — сказал Захар медленно.

— Я знаю всё, что мне нужно знать.

— Ты не знала, — повторил он.

И это было хуже всего. Он не торжествовал. Он смотрел на неё почти жалеючи, и от этой жалости хотелось выть.

Ника развернулась, чтобы уйти. Слишком резко — каблук ушёл в жижу у порога, нога поехала, папка вылетела из рук, и мир качнулся.

Он поймал её.

Одной рукой, за локоть, коротко и жёстко, как ловят падающую флягу. И удержал.

Они замерли.

Его ладонь была горячей — она чувствовала это сквозь рукав пальто, сквозь подкладку, сквозь десять лет. Он был так близко, что она видела, как на шее у него бьётся жилка. Часто. Очень часто. Быстрее, чем у человека, которому всё равно.

Три секунды.

Три секунды она смотрела ему в лицо, а он — ей, и в коровнике стало абсолютно тихо, хотя двести восемьдесят коров продолжали дышать и звенеть цепями.

— Отпусти, — сказала Ника.

Он отпустил сразу.

И почему-то именно это её добило.

Она подобрала папку. Листы намокли, край страницы одиннадцать расплылся синим.

— Я приехала дать тебе денег, — сказала она, не глядя на него. — Больше, чем стоит эта земля. Я делаю тебе одолжение, Захар.

— Ты приехала мстить, — сказал он.

Молчание.

Где-то в глубине замычала корова. Дед Митрич загремел флягами — очень старательно и очень далеко.

Ника не ответила. Не потому, что не нашлась.

А потому, что он был прав, и они оба это услышали.

В машине пахло освежителем «Антитабак». Толик благоразумно молчал.

Ника достала телефон и, глядя, как в зеркале уменьшается коровник, набрала Москву.

— Ника, девочка! — Вересов ответил на втором гудке, тем самым тёплым голосом, которым десять лет говорил ей «умница». — Ну как там твоя малая родина?

— Аркадий Львович, Лискинский молокозавод — наш?

Пауза. Короткая. Но она была.

— Наш. С весны. А что?

— Почему этого не было в периметре сделки?

— Потому что это другой периметр, — мягко сказал Вересов. — Ника, ты чего? Ты за десять лет ни разу не задавала мне таких вопросов.

Ника смотрела в окно. Туман сходил, и было видно далеко-далеко: поля, поля, лесополоса и над всем этим очень высокое, очень равнодушное небо.

— Вы знали, что Ковалёв возил туда молоко двенадцать лет?

Пауза стала длиннее.

— Этот район ты выбрала сама, — сказал Вересов. — Помнишь? Полгода назад. Ты подошла к карте и ткнула пальцем. Я тебя не просил, Ника. Я тебя, если честно, отговаривал.

Она вспомнила. Отчётливо, до рези: переговорная, карта области во всю стену, её палец. И как ровно, спокойно, почти сладко было тогда внутри.

— Подписывай и возвращайся, — сказал Вересов. — И, Ника. Не разговаривай с ним.

— Почему?

Долгая пауза.

— Потому что он тебе соврёт, — сказал Вересов и положил трубку.

Ника медленно опустила телефон на колени.

«Он тебе соврёт».

Она прокрутила фразу ещё раз. И ещё.

Соврёт — о чём?