Глава 3. Четыре дня

Ольга набрала свою Ленку прямо из-за столика, не выходя на террасу.

– Ленусь, еще раз. Обременение какое? Ипотека в силу договора? Ага. То есть человек дал деньги, а квартира в залоге у него лично. Сумма где-то видна? Нет. Понятно.

Она положила телефон и посмотрела на Ксюшу.

– Твоя квартира заложена частнику. Четырнадцатого марта. По твоей доверенности. Значит, где-то есть договор займа, и где-то есть деньги.

– Какие деньги? – тупо спросила Ксюша.

– Те, которые он взял под твои стены.

Ксюша сидела и смотрела на веер квитанций. Восемь лет она складывала эти бумажки в синюю папку, подписывала карандашом месяц в углу, и все восемь лет думала, что это и есть порядок.

– Он ничего не покупал, – сказала она. – У нас нет ничего. Машина восьмого года. Отпуск последний раз в Анапе.

Ольга вдруг очень медленно поставила чашку.

– В марте, – сказала она.

– Что в марте?

– В марте у меня закрыли лизинг. Досрочно. Четыре кресла, сушки, две мойки. И долг по аренде за полгода. Мне арендодатель уже замок вешал.

Они смотрели друг на друга.

– Поехали, – сказала Ольга и встала так резко, что стул проехал по полу.

Салон был на первом этаже дома на Заводской, вывеска "Малина", розовая неоновая ягода в витрине. В субботу вечером внутри пахло лаком и кофе, две девочки доделывали клиенток. Ольга прошла мимо них, не поздоровавшись, в подсобку, где стоял старый сейф.

Ксюша осталась стоять в дверях. Ей было неловко и стыдно, как будто она пришла к чужим людям в дом мерить их посуду.

Ольга вывалила на стол папки.

– Лизинг, – говорила она, отбрасывая одну за другой. – Аренда. Налоги. Расчеты с девочками. Вот.

Она открыла синий скоросшиватель, полистала и остановилась.

Ксюша видела только ее затылок и то, как медные волосы дрогнули, когда Ольга наклонилась ниже.

– Двадцатое марта, – сказала Ольга. – На счет салона пришло два миллиона семьсот. Назначение платежа: заемные средства по договору. Дима сказал мне, что взял под оборот, под свою зарплату, что у него на работе есть человек, который дает под процент.

– Есть, – сказала Ксюша. – Валерий Семенович.

Ольга выпрямилась.

Потом порылась дальше и достала еще один лист. Смотрела на него долго. И вот тут она сделала то, за что Ксюша потом, много позже, будет вспоминать этот вечер с благодарностью.

Она сама подошла и положила лист перед Ксюшей.

– На. Смотри. Все смотри.

Договор поручительства. Июнь. Соболева Ольга Игоревна отвечает перед Гуровым Валерием Семеновичем по обязательствам Ковалева Д. С. солидарно.

– Я это подписывала не читая, – сказала Ольга. – Он привез стопку, я мазала клиентку, я расписалась, где галочки.

Ксюша положила лист на стол и разгладила его ладонью.

– То есть, – сказала она тихо, – моя квартира стоит у вас в зале. Четырьмя креслами.

– Да.

– И сушками.

– Да, – сказала Ольга. – Скажи что-нибудь. Ударь меня. Ну?

Ксюша посмотрела на розовую ягоду в витрине, которая мигала через окно подсобки.

– Мне не нужны ваши кресла, – сказала она. – Мне нужно, чтобы мы обе перестали быть дурами. Прямо с завтрашнего дня.

В воскресенье он был дома.

Ксюша жарила блины, Лиза висела у него на шее, он поднимал ее на вытянутых руках и рычал, и Лиза визжала на весь дом.

Ксюша стояла у плиты, а в кармане халата, экраном к бедру, работал диктофон.

– Дим, а двенадцатого нормально все будет? – спросила она, переворачивая блин. – А то у меня карта на профилактике, я тебе, может, наличкой отдам.

– Наличкой даже лучше, – сказал он от дивана.

– А ты сразу в банк?

– Ксюх.

– Что?

– Ну ты чего, первый год замужем? – Он засмеялся. – Я плачу, все нормально. Мне бы до четверга дожить, а там выдохнем.

Она аккуратно сняла блин на тарелку.

– А что в четверг?

– Работа, – сказал Дима. – Спи спокойно.

В понедельник в восемь пятьдесят они стояли у нотариуса на Первомайской, Ольга в своем верблюжьем пальто, Ксюша с синей папкой под мышкой.

Нотариус, женщина лет шестидесяти с очками на цепочке, читала доверенность и молчала так долго, что Ксюше стало страшно.

– Отменить хотите? – спросила она наконец.

– Да.

– Правильно. Я вам скажу прямо: с такой доверенностью с вашим имуществом можно делать что угодно. Распоряжение об отмене я удостоверяю сегодня, сведения вносятся в реестр сегодня же, реестр открытый. С завтрашнего дня все третьи лица считаются извещенными.

– То есть он узнает, – сказала Ксюша.

– Он не узнает. Узнают все, – сказала нотариус. – Реестр публичный. Кто проверяет, тот и узнает.

Ксюша взяла ручку.

Рука у нее дрожала так, что первая буква поехала вбок. Она подышала и написала фамилию ровно, как в паспорте.

Ольга стояла за спиной и не сказала ни слова.

Потом они поехали в банк, где Ксюша написала заявление о выдаче ей полной выписки по кредитному договору как супруге и созаемщику. Оказалось, что она созаемщик. Она этого не знала одиннадцать лет.

Потом, в час дня, к ней домой приехал мастер по замкам.

– Финский, – сказал он. – Три ключа.

– Давайте.

Мастер работал сорок минут, взял четыре двести и уехал. Ксюша осталась в коридоре с тремя новыми ключами на ладони.

Один она положила в свою сумку. Второй в рюкзак Лизы. Третий в ящик комода, под скатерть.

Четвертого не было.

Звонок в дверь раздался в семь вечера.

Сначала она услышала, как в замок сунули ключ. Как он не пошел. Как его вынули и сунули снова, уже медленнее.

Потом позвонили.

Ксюша включила диктофон, накинула цепочку и открыла.

Дима стоял на площадке с длинной картонной коробкой. Через прозрачное окошко было видно красное колесо.

– Ты замок поменяла, – сказал он.

– Поменяла.

Он поставил коробку к стене.

– Лиза где?

– У мамы.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо, что у мамы.

Он не кричал. Он вообще был какой-то очень спокойный, и это оказалось страшнее любого крика. Он даже пиджак поправил.

– Мне сегодня позвонили из реестра, – сказал он. – Ну, не из реестра. Мне позвонил человек, который проверяет. И сказал, что моя жена отменила доверенность.

– Отменила.

– В понедельник утром. Расторопно.

Ксюша молчала.

– Ты с ней виделась, – сказал он. Не спросил.

– Виделась.

Он потер лицо ладонью, снизу вверх, до самых волос. Он всегда так делал, когда на объекте что-то падало.

– Ксюш, – сказал он. – Ты сейчас думаешь, что я подлец. Я тебе одну вещь скажу, и ты хоть раз послушай, не перебивай. Я никого не бросил.

– Что?

– Я. Никого. Не бросил. – Он смотрел ей в глаза через щель. – Бросить легко. Собрал сумку и ушел, и все тебя жалеют, ах, разошлись, бывает. Я не ушел. Ни от тебя, ни от нее. Я девять лет вставал в пять утра и тянул два дома.

– Ты девять лет врал.

– Я девять лет платил, – сказал он. – Две ипотеки. Двое сыновей и дочь. У тебя есть квартира. Скажи мне честно, у тебя была бы квартира на твои сорок пять тысяч в регистратуре? В тридцать четыре года, с ребенком?

Ксюша держалась за цепочку.

– И у Оли есть квартира, – продолжал он тише. – И салон есть. Ее в июне выкидывали на улицу, с оборудованием, с девочками, с двумя пацанами. Я нашел деньги за три дня. Три дня, Ксюш.

– Под мою квартиру.

– Под нашу квартиру, – сказал он. – Нашу. Я ее купил. Я ее восемь лет плачу.

– Ты ее платишь моими двадцатью одной тысячей.

Он замолчал.

– И ее двадцатью одной четыреста, – сказала Ксюша. – Итого сорок две четыреста. У нас с тобой платеж двадцать восемь девятьсот. У вас с ней тридцать четыре двести. Дим, а где остальное?

Вот тут у него первый раз дернулось лицо.

– Ты считала, – сказал он.

– Я всегда считала. Ты сам говорил, что я бухгалтер по натуре.

В кармане у него зазвонило. Не смартфон. Тонкий, дребезжащий звонок кнопочного телефона, того самого, который он девять лет перекладывал из куртки в джинсы и никогда не оставлял на зарядке в комнате.

Он не взял.

Телефон звонил долго. Потом замолчал. Потом зазвонил снова.

– Кто это? – спросила Ксюша.

– Никто.

– Валерий Семенович?

Дима посмотрел на нее, и в его глазах было что-то новое, чего она не видела за одиннадцать лет. Не злость. Не вина.

Страх.

– В четверг сделка, – сказал он. – Покупатель есть, аванс взят в пятницу. Я закрываю Гурова, и мы едем и берем двушку на Есенина, вторая очередь, сдача в июне. Я уже смотрел. Там Лизе комната с окном во двор, а не на дорогу. Я все посчитал.

– А Ольга?

– А Ольга остается на Заводской, как жила.

– Значит, из двух квартир под нож ты положил мою, – сказала Ксюша.

– Твою я могу продать по доверенности, а ее не могу, там банк, – сказал он и осекся.

Он и сам услышал, как это прозвучало.

– Ксюш.

– Не надо.

– Ксюша, слушай меня внимательно, потому что ты сейчас гордая и злая и наделаешь. – Он наклонился к щели, и голос стал очень тихим. – Если в четверг сделки не будет, Гуров пойдет не ко мне. У него на меня ничего нет, я гол как сокол, с меня взять нечего. Он пойдет к Оле.

– Почему?

– Потому что она в июне подписала поручительство. Солидарное. Она отвечает за меня всем: салоном, машиной, квартирой на Заводской.

– В июне она подписывала за кресла.

– Она подписывала стопку, – сказал Дима. – Я ей эту стопку привез.

Он выпрямился и поднял с пола коробку с самокатом.

– Снег сойдет, и покатается, – сказал он про самокат, будто до этого не говорил ничего другого. – Красный, как она хотела. Я к девятнадцатому обещал, а взял сегодня, потому что аванс дали.

Он поставил коробку у двери.

– Открой, – сказал он. – Я не буду ничего делать. Мы просто поговорим.

– Нет.

– Ксюх.

– Нет, Дим.

Он постоял еще секунд двадцать. Потом сказал:

– Ты завтра сама позвонишь.

И пошел вниз. Кнопочный телефон у него в кармане зазвонил в третий раз уже на лестнице, и на этот раз он ответил, и Ксюша через дверь услышала только:

– Валерий Семенович, все в силе. В четверг.

Она закрыла дверь на два оборота.

Потом посмотрела на экран. Запись шла одиннадцать минут сорок секунд. Она сохранила ее, переименовала и отправила себе на почту, как учила Ольга.

Потом набрала номер.

– Ольга. Он был у меня. Не кричите, просто слушайте.

– Говори.

– В четверг сделка по моей квартире. Покупатель есть, аванс он уже взял.

– Так, – сказала Ольга. – Так, ладно, у нас три дня, мы...

– Четыре, – сказала Ксюша. – И это еще не все. Вы в июне подписали не только за кресла.