Глава 1. Совпало все

Суп закипел ровно в ту секунду, когда зазвонил телефон.

Ксюша сдвинула кастрюлю на край плиты и вытерла ладони о полотенце. На экране горел незнакомый номер, городской, с местным кодом. Такие обычно оказывались поликлиникой или банком.

– Слушаю.

– Здравствуйте. – Голос был женский, взрослый, чуть хриплый. – Извините, пожалуйста. Вы Ксения?

– Да.

– Ксения Андреевна Ковалева?

В комнате Лиза читала вслух про зимующих птиц. По слогам, с выражением, как велели в школе. Си-ни-ца. Сне-гирь.

– Кто это?

– Меня зовут Ольга. – Пауза была короткая, но в ней что-то дрогнуло, как стекло в старой раме. – Я хочу спросить одну вещь. Почему ваш муж третий день не ночует дома?

Ксюша посмотрела на часы над холодильником. Без двадцати восемь. По четвергам Дима приезжал к восьми. Иногда к половине девятого, если на объездной вставали фуры.

– Вы ошиблись номером.

– Ковалев Дмитрий Сергеевич. Шестое мая восемьдесят четвертого года рождения.

Ксюша молчала.

– Серый Кашкай, – сказала Ольга. – Номер х триста сорок четыре ун. Правое зеркало треснуто, он второй месяц собирается его менять.

Ксюша подошла к окну. Во дворе на их месте стояла чужая Гранта, вся в снежной каше. Место было пустое с утра.

– Вы кто ему?

– Я его жена.

– Его жена я, – сказала Ксюша.

Трубка не ответила. Слышно было, как на том конце шумит вода в раковине, потом кран закрыли.

– Сколько тебе лет? – спросила Ольга уже другим голосом, низким и злым.

– Тридцать четыре.

– И давно ты у него?

– Одиннадцать лет.

– Не ври мне.

– Одиннадцать лет в июне, – повторила Ксюша спокойно, потому что спокойствие было единственным, что у нее пока держалось. – Штамп, паспорт, фамилия его. У нас дочь.

В трубке стало тихо так, как бывает тихо только когда человек перестает дышать.

– У меня двое, – сказала Ольга. – Мальчики. Матвею восемь, Захару четыре.

Ксюша посмотрела на кастрюлю. По поверхности супа медленно расходилась пенка, и это почему-то было сейчас самым важным делом на свете, снять пенку.

– Восемь, – сказала она.

– Восемь.

– Моей Лизе восемь.

Кто-то из них двоих сглотнул. Ксюша не поняла, кто.

– Слушай сюда, – сказала Ольга быстро и жестко, будто хваталась за перила. – Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты придумала. Может, тебе денег надо. Может, ты его баба и решила меня подвинуть. Но я тебе так скажу: я девять лет с ним. Девять. У меня в паспорте детей его двое, отчество его, фамилия его. И ты мне сейчас не рассказывай про штампы.

– Я вам ничего не рассказываю. Вы мне позвонили.

Пауза.

– Позвонила, – согласилась Ольга.

– Почему?

– Потому что он не берет трубку с понедельника. А сегодня четверг.

Ксюша прислонилась спиной к холодильнику. Спина была мокрая.

– В понедельник он был здесь, – сказала она. – И во вторник. Он ночует у нас по понедельникам, вторникам и четвергам. Так у него смены.

– У него нет смен. Он начальник участка. Он в восемь на объекте, в пять свободен.

– Он говорит, что смены.

– Он мне говорит, что вахты, – сказала Ольга. – Старый Оскол. Раз в неделю по два-три дня.

Обе замолчали. Ксюша слышала свое сердце в горле, ровно и часто, будто кто-то стучал ложкой по столу.

– В среду его не было, – сказала она. – Он сказал, что уехал в Оскол.

– В среду его не было и у меня.

Ксюша взяла со стола телефон Лизы, нет, свой, положила обратно, взяла снова.

– У него шрам, – сказала она. – На левой брови.

– С санок в детстве, – сразу ответила Ольга. – В Загорье, с горки, там внизу труба.

– С гаража, – сказала Ксюша. – Он падал с гаража.

Тишина была длинная.

– Значит, и это тоже, – сказала Ольга.

– Я вам сейчас пришлю фотографию. – Ксюша уже листала галерею, руки шли сами, отдельно от нее. – Новый год. Он у елки.

– Присылай.

Фотография ушла. Ксюша стояла посреди кухни с телефоном у уха и слушала чужое дыхание. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом Ольга сказала очень тихо:

– На нем рубашка.

– В синюю клетку. Мелкую.

– Я знаю, какая на нем рубашка. – Голос сорвался и тут же выровнялся. – Он в ней у нас на дне рождения Захара. В сентябре.

– Я ее покупала, – сказала Ксюша. – В Ленте. Со скидкой. Он еще смеялся, что рукава длинные.

Телефон коротко тренькнул. Ольга прислала свое.

Ксюша долго не открывала. Держала палец над экраном, как над горячим.

Открыла.

Гирлянда. Стена в светлых обоях, не ее стена. Два мальчика, старший в очках, младший с надутыми щеками, и между ними Дима. В рубашке в мелкую синюю клетку с длинными рукавами. Он смеялся так, как смеялся здесь, на этой кухне. Одинаково. Совершенно одинаково.

Ксюша аккуратно положила телефон на стол экраном вниз, взяла ложку и сняла пенку. Пенку в чашку. Чашку в раковину.

Потом снова взяла телефон.

– Вы живете где? – спросила она.

– Заводская, шестнадцать.

– Мы на Северной. Двадцать четыре.

– Двадцать минут, – сказала Ольга.

– Восемнадцать. Если через мост.

Из комнаты вышла Лиза, в носках, с книгой, прижатой к груди.

– Мам, а снегирь правда красный или это только у мальчиков?

Ксюша улыбнулась ей. Улыбка получилась настоящая, она сама удивилась.

– Только у мальчиков, зая. Иди дочитай, у нас скоро ужин.

Лиза ушла. Ксюша дождалась, пока хлопнет дверь комнаты.

– Дочь? – спросила Ольга.

– Дочь.

– Я не буду при детях, – сказала Ольга. – Ни при твоей, ни при моих. Слышишь?

– Слышу.

– Квартира у вас чья?

Вопрос упал так буднично, что Ксюша даже не сразу поняла, что он значит.

– Ипотека. На него оформлена.

Долгая пауза.

– И у нас ипотека, – сказала Ольга. – На Заводской. На него.

Ксюша посмотрела на свою кухню. На плитку, которую они клали сами, вдвоем, три дня, с матерными шутками и пиццей на полу. На занавеску, которую она шила. На магнит из Анапы.

– Сколько вы платите? – спросила она.

– Я передаю ему двенадцатого. Наличными.

– Двенадцатого, – повторила Ксюша.

В замке повернулся ключ.

Она услышала его сразу, весь целиком: два оборота, потом шорох куртки о косяк, потом всегдашнее покряхтывание, когда он наклоняется расшнуровать ботинки.

– Он пришел, – сказала Ксюша в трубку одними губами.

И Ольга, которая только что кричала на нее, вдруг ответила быстро и жестко, как командир:

– Ничего ему не говори.

– Я...

– Ксения. Ничего. Не говори. Ему. Сегодня.

Ксюша нажала отбой, положила телефон на подоконник экраном вниз и включила чайник, чтобы в кухне был звук.

– Ксюх, ты дома? – крикнул Дима из коридора.

– Дома.

Он вошел, большой, холодный с улицы, пахнущий морозом и сигаретным дымом. Он не курил уже шесть лет. Дым всегда объяснялся тем, что на объекте курят все.

– Суп? – спросил он, заглядывая через ее плечо в кастрюлю. – Ты богиня.

Он поцеловал ее в висок. Обычно, как всегда, чуть промахнувшись, в волосы.

Ксюша стояла и чувствовала, как под кожей у нее что-то очень медленно ломается, тихо, без единого звука, как лед в стакане.

– Устал? – спросила она.

– Не то слово. – Он снял с куртки телефон, свой кнопочный, рабочий, и переложил в задний карман джинсов. Не на стол, не на зарядку. В карман. Он делал так всегда, и она за девять лет ни разу об этом не подумала. – На объекте бардак, кран третий день стоит. Завтра, если Валерию Семеновичу все закроем, выдохнем.

– Кому?

– Валерию Семеновичу. – Дима сел, потянул к себе хлеб. – Ну, я тебе говорил. По деньгам мужик.

– А. Да.

Она поставила перед ним тарелку. Он ел жадно, шумно, по-домашнему, и она смотрела на его руки. Руки были родные до последней царапины.

– Слушай, – сказал он с полным ртом. – Двенадцатого спишут ипотеку. Ты кинь мне как обычно, двадцать один, я в пятницу гоняю.

– Двадцать одну, – сказала Ксюша.

– Ну да, двадцать одну.

Она взяла со стола салфетку и сложила ее вдвое. Потом еще раз вдвое. Потом еще.

– Дим.

– М?

– А ты в среду где был?

Он не поднял головы. Не дрогнул. Просто дожевал, проглотил и сказал:

– В Осколе же. Я писал.

– Точно. Писал.

Он писал. Она помнила, что писал. В восемь вечера: "Все норм, лег, не звони, тут связи ноль". Она тогда еще подумала, какой хороший у нее муж, отчитывается сам, без напоминаний.

– Самокат я присмотрел, – сказал Дима. – Красный, с этими, светящимися колесами. Как она хотела. Девятнадцатого будет ей самокат.

И вот тут у Ксюши в первый раз за весь вечер защипало глаза. Не от Ольги. Не от рубашки в мелкую синюю клетку. От самоката.

Она встала и открыла кран, чтобы шумела вода.

– Ты чего? – спросил он.

– Лук, – сказала Ксюша. – Резала.

Он ушел в душ. Она постояла в коридоре, взяла с крючка его куртку, чтобы повесить нормально, и уткнулась лицом в воротник.

Тонкие сигареты. Она вдруг совершенно точно поняла, что сигареты тонкие, женские. Она знала этот запах много лет и все эти годы называла его словом "объект".

Телефон на подоконнике мигнул.

"Суббота. Кофейня Зерно на Соборной. В двенадцать. Нейтрально."

Ксюша смотрела на строчку долго. Потом набрала: "Буду".

Ответ пришел через минуту.

"Не опаздывай. Я второй раз собраться не смогу".

Из ванной шумела вода. Дима что-то напевал, как всегда фальшиво, на две ноты.

Ксюша принесла табуретку, залезла на нее и достала с антресоли синюю папку. Одиннадцать лет в этой папке лежало все: договор, квитанции, справки, копии, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Лизы. Она всегда сама вела бумаги. Он всегда смеялся, что она бухгалтер по натуре.

Она села на пол в коридоре и в первый раз за одиннадцать лет прочитала ипотечный договор от начала до конца.

А потом, между третьей квитанцией и справкой из школы, нашла листок, которого не помнила.

Доверенность. Позапрошлый март. Нотариус на Октябрьской. Его имя, ее подпись.

Право закладывать. Право продавать. Право получать деньги.

Она помнила тот март смутно: Лиза лежала с пневмонией, Ксюша спала сидя, и однажды Дима привез ее к нотариусу, сунул ручку и сказал: "Тут распишись, чтобы я сам бегал, ты же не разорвешься".

Вода в ванной шла долго.