Глава 1. Совпало все

Суп закипел ровно в ту секунду, когда зазвонил телефон.

Ксюша сдвинула кастрюлю на край плиты и вытерла ладони о полотенце. На экране горел незнакомый номер, городской, с местным кодом. Такие обычно оказывались поликлиникой или банком.

— Слушаю.

— Здравствуйте. — Голос был женский, взрослый, чуть хриплый. — Извините, пожалуйста. Вы Ксения?

— Да.

— Ксения Андреевна Ковалева?

В комнате Лиза читала вслух про зимующих птиц. По слогам, с выражением, как велели в школе. Си-ни-ца. Сне-гирь.

— Кто это?

— Меня зовут Ольга. — Пауза была короткая, но в ней что-то дрогнуло, как стекло в старой раме. — Я хочу спросить одну вещь. Почему ваш муж третий день не ночует дома?

Ксюша посмотрела на часы над холодильником. Без двадцати восемь. По четвергам Дима приезжал к восьми. Иногда к половине девятого, если на объездной вставали фуры.

— Вы ошиблись номером.

— Ковалев Дмитрий Сергеевич. Шестое мая восемьдесят четвертого года рождения.

Ксюша молчала.

— Серый Кашкай, — сказала Ольга. — Номер х триста сорок четыре ун. Правое зеркало треснуто, он второй месяц собирается его менять.

Ксюша подошла к окну. Во дворе на их месте стояла чужая Гранта, вся в снежной каше. Место было пустое с утра.

— Вы кто ему?

— Я его жена.

— Его жена я, — сказала Ксюша.

Трубка не ответила. Слышно было, как на том конце шумит вода в раковине, потом кран закрыли.

— Сколько тебе лет? — спросила Ольга уже другим голосом, низким и злым.

— Тридцать четыре.

— И давно ты у него?

— Одиннадцать лет.

— Не ври мне.

— Одиннадцать лет в июне, — повторила Ксюша спокойно, потому что спокойствие было единственным, что у нее пока держалось. — Штамп, паспорт, фамилия его. У нас дочь.

В трубке стало тихо так, как бывает тихо только когда человек перестает дышать.

— У меня двое, — сказала Ольга. — Мальчики. Матвею восемь, Захару четыре.

Ксюша посмотрела на кастрюлю. По поверхности супа медленно расходилась пенка, и это почему-то было сейчас самым важным делом на свете, снять пенку.

— Восемь, — сказала она.

— Восемь.

— Моей Лизе восемь.

Кто-то из них двоих сглотнул. Ксюша не поняла, кто.

— Слушай сюда, — сказала Ольга быстро и жестко, будто хваталась за перила. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты придумала. Может, тебе денег надо. Может, ты его баба и решила меня подвинуть. Но я тебе так скажу: я девять лет с ним. Девять. У меня в паспорте детей его двое, отчество его, фамилия его. И ты мне сейчас не рассказывай про штампы.

— Я вам ничего не рассказываю. Вы мне позвонили.

Пауза.

— Позвонила, — согласилась Ольга.

— Почему?

— Потому что он не берет трубку с понедельника. А сегодня четверг.

Ксюша прислонилась спиной к холодильнику. Спина была мокрая.

— В понедельник он был здесь, — сказала она. — И во вторник. Он ночует у нас по понедельникам, вторникам и четвергам. Так у него смены.

— У него нет смен. Он начальник участка. Он в восемь на объекте, в пять свободен.

— Он говорит, что смены.

— Он мне говорит, что вахты, — сказала Ольга. — Старый Оскол. Раз в неделю по два-три дня.

Обе замолчали. Ксюша слышала свое сердце в горле, ровно и часто, будто кто-то стучал ложкой по столу.

— В среду его не было, — сказала она. — Он сказал, что уехал в Оскол.

— В среду его не было и у меня.

Ксюша взяла со стола телефон Лизы, нет, свой, положила обратно, взяла снова.

— У него шрам, — сказала она. — На левой брови.

— С санок в детстве, — сразу ответила Ольга. — В Загорье, с горки, там внизу труба.

— С гаража, — сказала Ксюша. — Он падал с гаража.

Тишина была длинная.

— Значит, и это тоже, — сказала Ольга.

— Я вам сейчас пришлю фотографию. — Ксюша уже листала галерею, руки шли сами, отдельно от нее. — Новый год. Он у елки.

— Присылай.

Фотография ушла. Ксюша стояла посреди кухни с телефоном у уха и слушала чужое дыхание. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом Ольга сказала очень тихо:

— На нем рубашка.

— В синюю клетку. Мелкую.

— Я знаю, какая на нем рубашка. — Голос сорвался и тут же выровнялся. — Он в ней у нас на дне рождения Захара. В сентябре.

— Я ее покупала, — сказала Ксюша. — В Ленте. Со скидкой. Он еще смеялся, что рукава длинные.

Телефон коротко тренькнул. Ольга прислала свое.

Ксюша долго не открывала. Держала палец над экраном, как над горячим.

Открыла.

Гирлянда. Стена в светлых обоях, не ее стена. Два мальчика, старший в очках, младший с надутыми щеками, и между ними Дима. В рубашке в мелкую синюю клетку с длинными рукавами. Он смеялся так, как смеялся здесь, на этой кухне. Одинаково. Совершенно одинаково.

Ксюша аккуратно положила телефон на стол экраном вниз, взяла ложку и сняла пенку. Пенку в чашку. Чашку в раковину.

Потом снова взяла телефон.

— Вы живете где? — спросила она.

— Заводская, шестнадцать.

— Мы на Северной. Двадцать четыре.

— Двадцать минут, — сказала Ольга.

— Восемнадцать. Если через мост.

Из комнаты вышла Лиза, в носках, с книгой, прижатой к груди.

— Мам, а снегирь правда красный или это только у мальчиков?

Ксюша улыбнулась ей. Улыбка получилась настоящая, она сама удивилась.

— Только у мальчиков, зая. Иди дочитай, у нас скоро ужин.

Лиза ушла. Ксюша дождалась, пока хлопнет дверь комнаты.

— Дочь? — спросила Ольга.

— Дочь.

— Я не буду при детях, — сказала Ольга. — Ни при твоей, ни при моих. Слышишь?

— Слышу.

— Квартира у вас чья?

Вопрос упал так буднично, что Ксюша даже не сразу поняла, что он значит.

— Ипотека. На него оформлена.

Долгая пауза.

— И у нас ипотека, — сказала Ольга. — На Заводской. На него.

Ксюша посмотрела на свою кухню. На плитку, которую они клали сами, вдвоем, три дня, с матерными шутками и пиццей на полу. На занавеску, которую она шила. На магнит из Анапы.

— Сколько вы платите? — спросила она.

— Я передаю ему двенадцатого. Наличными.

— Двенадцатого, — повторила Ксюша.

В замке повернулся ключ.

Она услышала его сразу, весь целиком: два оборота, потом шорох куртки о косяк, потом всегдашнее покряхтывание, когда он наклоняется расшнуровать ботинки.

— Он пришел, — сказала Ксюша в трубку одними губами.

И Ольга, которая только что кричала на нее, вдруг ответила быстро и жестко, как командир:

— Ничего ему не говори.

— Я...

— Ксения. Ничего. Не говори. Ему. Сегодня.

Ксюша нажала отбой, положила телефон на подоконник экраном вниз и включила чайник, чтобы в кухне был звук.

— Ксюх, ты дома? — крикнул Дима из коридора.

— Дома.

Он вошел, большой, холодный с улицы, пахнущий морозом и сигаретным дымом. Он не курил уже шесть лет. Дым всегда объяснялся тем, что на объекте курят все.

— Суп? — спросил он, заглядывая через ее плечо в кастрюлю. — Ты богиня.

Он поцеловал ее в висок. Обычно, как всегда, чуть промахнувшись, в волосы.

Ксюша стояла и чувствовала, как под кожей у нее что-то очень медленно ломается, тихо, без единого звука, как лед в стакане.

— Устал? — спросила она.

— Не то слово. — Он снял с куртки телефон, свой кнопочный, рабочий, и переложил в задний карман джинсов. Не на стол, не на зарядку. В карман. Он делал так всегда, и она за девять лет ни разу об этом не подумала. — На объекте бардак, кран третий день стоит. Завтра, если Валерию Семеновичу все закроем, выдохнем.

— Кому?

— Валерию Семеновичу. — Дима сел, потянул к себе хлеб. — Ну, я тебе говорил. По деньгам мужик.

— А. Да.

Она поставила перед ним тарелку. Он ел жадно, шумно, по-домашнему, и она смотрела на его руки. Руки были родные до последней царапины.

— Слушай, — сказал он с полным ртом. — Двенадцатого спишут ипотеку. Ты кинь мне как обычно, двадцать один, я в пятницу гоняю.

— Двадцать одну, — сказала Ксюша.

— Ну да, двадцать одну.

Она взяла со стола салфетку и сложила ее вдвое. Потом еще раз вдвое. Потом еще.

— Дим.

— М?

— А ты в среду где был?

Он не поднял головы. Не дрогнул. Просто дожевал, проглотил и сказал:

— В Осколе же. Я писал.

— Точно. Писал.

Он писал. Она помнила, что писал. В восемь вечера: "Все норм, лег, не звони, тут связи ноль". Она тогда еще подумала, какой хороший у нее муж, отчитывается сам, без напоминаний.

— Самокат я присмотрел, — сказал Дима. — Красный, с этими, светящимися колесами. Как она хотела. Девятнадцатого будет ей самокат.

И вот тут у Ксюши в первый раз за весь вечер защипало глаза. Не от Ольги. Не от рубашки в мелкую синюю клетку. От самоката.

Она встала и открыла кран, чтобы шумела вода.

— Ты чего? — спросил он.

— Лук, — сказала Ксюша. — Резала.

Он ушел в душ. Она постояла в коридоре, взяла с крючка его куртку, чтобы повесить нормально, и уткнулась лицом в воротник.

Тонкие сигареты. Она вдруг совершенно точно поняла, что сигареты тонкие, женские. Она знала этот запах много лет и все эти годы называла его словом "объект".

Телефон на подоконнике мигнул.

"Суббота. Кофейня Зерно на Соборной. В двенадцать. Нейтрально."

Ксюша смотрела на строчку долго. Потом набрала: "Буду".

Ответ пришел через минуту.

"Не опаздывай. Я второй раз собраться не смогу".

Из ванной шумела вода. Дима что-то напевал, как всегда фальшиво, на две ноты.

Ксюша принесла табуретку, залезла на нее и достала с антресоли синюю папку. Одиннадцать лет в этой папке лежало все: договор, квитанции, справки, копии, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Лизы. Она всегда сама вела бумаги. Он всегда смеялся, что она бухгалтер по натуре.

Она села на пол в коридоре и в первый раз за одиннадцать лет прочитала ипотечный договор от начала до конца.

А потом, между третьей квитанцией и справкой из школы, нашла листок, которого не помнила.

Доверенность. Позапрошлый март. Нотариус на Октябрьской. Его имя, ее подпись.

Право закладывать. Право продавать. Право получать деньги.

Она помнила тот март смутно: Лиза лежала с пневмонией, Ксюша спала сидя, и однажды Дима привез ее к нотариусу, сунул ручку и сказал: "Тут распишись, чтобы я сам бегал, ты же не разорвешься".

Вода в ванной шла долго.