Глава 2. Четыре часа

Ксюша пришла в кофейню за двадцать пять минут до срока и села так, чтобы видеть дверь.

Она выбрала дальний столик у окна, поставила рядом пакет из Ленты, в котором лежала синяя папка, и заказала чай. Чай остыл, она к нему не притронулась.

За эти сутки она успела трижды передумать. В пятницу утром решила, что не пойдет. В пятницу днем решила, что пойдет и все выскажет. Ночью, в темноте, рядом со спящим мужем, который во сне закинул на нее руку, как всегда, тяжело и по-хозяйски, решила, что убьет.

Дверь открылась в двенадцать ноль три.

Ксюша поняла сразу, потому что женщина остановилась на пороге и осмотрела зал так, как осматривают чужую территорию.

Высокая. Пальто верблюжьего цвета, дорогое, с поясом, завязанным узлом, а не пряжкой. Волосы медные, укладка свежая, будто из-под фена. Сапоги на каблуке в такую слякоть. Лет тридцать девять, может, сорок.

Ксюша в своем сером пуховике и с пакетом из Ленты вдруг почувствовала себя маленькой и плохо одетой, и разозлилась на себя за это.

Ольга подошла, отодвинула стул и села напротив.

Секунд десять они просто смотрели друг на друга.

— Ты его типаж, — сказала Ольга.

— А вы нет?

— Я его типаж двенадцатилетней давности.

Подошла девочка-бариста. Ольга не глядя сказала:

— Двойной эспрессо и стакан воды.

И снова уставилась на Ксюшу.

— Ну.

— Что ну?

— Говори. Ты меня сюда вытащила.

— Меня вытащили вы, — сказала Ксюша. — Вы мне позвонили.

Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было столько злости, что стало почти горячо.

— Знаешь, что я думала всю дорогу? Я думала, что ты сейчас начнешь плакать. Что ты такая тихая мышка, вся из себя жена, и будешь мне про одиннадцать лет. И я сидела в машине и говорила себе: Оля, ты ее не тронешь.

— И?

— И я тебя не трону. Но ты знала.

Ксюша поставила чашку.

— Что я знала?

— Все ты знала. Так не бывает, чтобы девять лет и не знать. Он у тебя ночевал три раза в неделю, три! Ты хоть раз спросила, где остальные четыре?

— Он говорил, вахта.

— И ты верила?

— Да, — сказала Ксюша. — Верила.

— Не бывает!

— Бывает, — сказала Ксюша тем самым ровным голосом, которым разговаривала с истериками в регистратуре. — Бывает, Ольга. Потому что когда одиннадцать лет человек приходит и ест твой суп, ты не проверяешь, откуда он пришел. Ты проверяешь, посолила или нет.

Ольга откинулась на спинку.

— Ты знаешь, кто ты для меня? Ты для меня баба, из-за которой мой сын спрашивает, почему папа не живет с нами каждый день.

— А вы для меня женщина, которая девять лет спала с моим мужем.

— Он мне не сказал, что женат!

— Он мне не сказал, что у него дети!

Они сказали это одновременно и одинаково громко. За соседним столиком обернулись.

Ольга подтянула к себе эспрессо, выпила залпом, как рюмку, и встала.

— Все. Хватит. Я не знаю, зачем приехала.

Она уже взяла пальто с крючка. Уже сунула руку в рукав.

И Ксюша сказала ей в спину:

— Двадцать одна тысяча. Двенадцатого числа. На карту.

Ольга остановилась.

— Что?

— Ипотека. Я передаю ему двадцать одну тысячу двенадцатого числа. Каждый месяц. Восьмой год.

Ольга медленно повернулась.

— Двадцать одна четыреста, — сказала она. — Наличными. Двенадцатого.

Они смотрели друг на друга через два метра пола.

Ольга сняла пальто и повесила его обратно на крючок.

— Садись, — сказала она. — То есть сиди. Я сяду.

Дальше было четыре часа.

Ксюша выложила на стол синюю папку. Ольга смотрела на нее с недоверием, как на предмет из другой жизни.

— Ты что, все хранишь?

— Все.

— На бумаге?

— На бумаге.

Ольга достала телефон.

— А я так. Госуслуги, банк, тут все. Ленка научила, риелтор моя.

Через полчаса стол выглядел как рабочее место следователя. Квитанции веером. Скриншоты. Календарь в телефоне Ольги. Салфетка, на которой Ксюша чертила таблицу, потому что иначе не понимала.

Понедельник, вторник, четверг у Ксюши. Среда, пятница, суббота, воскресенье у Ольги. Кроме вахт, которые случались раз в неделю и съедали как раз те дни, когда его не было ни там, ни там.

— Он получает сколько? — спросила Ксюша.

— Он говорит, сто пятьдесят.

— И мне сто пятьдесят.

— Ипотека наша тридцать четыре двести, — сказала Ольга. — Из них я даю двадцать одну четыреста.

— Наша двадцать восемь девятьсот. Я даю двадцать одну.

Ксюша считала на салфетке шариковой ручкой. Цифры выходили аккуратные, ровным столбиком, как ее учили в техникуме.

— Сорок две тысячи четыреста в месяц он собирает с нас двоих, — сказала она. — Двадцать одна и двадцать одна четыреста.

— И еще двадцать доплачивает сам. Итого шестьдесят три на два кредита.

— Если платит.

Ольга подняла голову.

— В смысле если?

— У меня нет доступа, — сказала Ксюша. — Личный кабинет на его номер. Приложение на его телефоне. Он показывал мне скриншот раз в год, когда я просила справку для садика.

— А кредит на кого?

— На него. Квартира на него.

Ольга помолчала.

— И у нас на него, — сказала она. — Только я хотя бы вижу списания, я через свой счет плачу часть.

Ксюша аккуратно сложила салфетку вдвое. Потом еще раз.

— Пойдем покурим, — сказала Ольга. — Я не могу тут сидеть.

На террасе было холодно и капало с козырька. Ольга щелкнула зажигалкой, старой, с полустертой надписью, и закурила.

Тонкие. Длинные, белые, тонкие.

Ксюша стояла и молча дышала этим дымом.

— Что? — спросила Ольга.

— Ничего.

— Ты так смотришь, будто я тебе на ногу наступила.

— Я одиннадцать лет нюхала этот запах на его воротнике, — сказала Ксюша. — И одиннадцать лет думала, что на объекте курят рабочие.

Ольга посмотрела на сигарету в своих пальцах.

Потом сделала то, чего Ксюша не ожидала: затушила ее о край урны, наполовину, и убрала пачку в карман.

Они вернулись за стол.

— Матвею восемь, — сказала Ольга, когда принесли вторую чашку. — Родился двадцать шестого января.

Ксюша не сразу поняла, зачем ей это.

— Лизе восемь, — сказала она. — Восемнадцатое сентября.

— Значит, я ходила беременная, когда ты рожала.

— Значит, да.

— Он был со мной на УЗИ в марте.

— Он был со мной в роддоме в сентябре. Стоял под окном с шариками, я фотографировала.

Ольга положила ладони на стол. Ногти у нее были идеальные, в темно-вишневом, и одна кутикула была содрана до крови.

— Знаешь, что самое мерзкое? — сказала она. — Я его жалела. Он приходил в среду убитый, ложился и говорил: Оль, я так устал, я один все тяну. И я гладила его по голове.

— Я тоже гладила.

— Он тянул нас обеих, — сказала Ольга, и голос у нее вдруг сломался. — Он же реально тянул. Он не пил, не гулял, он не в казино просаживал. Он просто...

— Раздвоился.

Ольга отвернулась к окну. Плечи у нее прыгнули один раз, второй, и она сжала челюсть так, что стало видно скулу.

Ксюша молча пододвинула ей салфетку.

— Спасибо, — сказала Ольга через минуту, уже нормальным голосом. — Только ты не думай. Мы не подруги.

— Я и не думаю.

— Мы вообще никто друг другу.

— Согласна.

— Просто у нас один общий враг и одна общая арифметика.

Ксюша кивнула.

Ольга высморкалась, убрала салфетку и деловито застучала по экрану.

— Так. Ленка мне сейчас выписки закажет по обеим квартирам. Северная двадцать четыре, квартира какая?

— Сорок семь.

— И Заводская шестнадцать, сто третья. Пятнадцать минут, ей на работе пробьют.

— Зачем выписки?

Ольга посмотрела на нее почти с жалостью.

— Затем, что мы с тобой сейчас знаем только то, что он нам сказал. А выписка знает, что есть на самом деле.

Ксюша сложила руки на коленях.

— Ольга.

— М?

— Скажите. Вы бумаги подписывали? Свои, по салону?

— Подписывала. — Ольга скривилась. — Я в июне брала оборудование в лизинг, четыре кресла и сушки. Он все возил, он говорил, ты подпиши, я потом сам. Я подписывала не читая.

— Много бумаг?

— Много. — Ольга посмотрела на нее внимательно. — А ты?

Ксюша достала из папки листок и положила на стол.

Ольга прочитала. Дочитала до конца. Прочитала еще раз.

— Позапрошлый март, — сказала она.

— Лиза лежала с пневмонией. Я почти не спала. Он привез меня к нотариусу на Октябрьскую, дал ручку и сказал, чтобы я не разрывалась.

— Тут право закладывать.

— Да.

— И право продавать.

— Да.

Ольга положила листок на стол очень аккуратно, как будто он мог рассыпаться.

— Так, — сказала она. — Первое правило. С сегодняшнего дня, когда он с тобой разговаривает о деньгах, ты включаешь диктофон. Всегда. Даже на кухне. Даже когда он про самокат.

— Он двадцать одну тысячу берет наличными, никаких следов...

— Диктофон, Ксения. Это и есть след.

Ксюша посмотрела на свой телефон, лежащий экраном вниз, и в первый раз за эти два дня почувствовала не боль, а что-то другое. Похожее на злость, только холоднее и полезнее.

— Хорошо, — сказала она.

— Второе правило. Ни он, ни его мамаша, ни твоя мама, никто не знает, что мы виделись. Он должен думать, что мы по-прежнему две дуры, которые ничего.

— Он и думает.

— Пусть думает подольше.

Телефон Ольги завибрировал на столе, поехал по столешнице и уперся в сахарницу.

— Ленка, — сказала Ольга.

Она открыла файл. Ксюша видела, как ее глаза бегут сверху вниз, привычно, по-деловому. Потом остановились.

Потом Ольга подняла лицо, и Ксюша впервые увидела на нем страх.

— Заводская наша чистая, — сказала Ольга. — Ипотека, банк, все как положено.

— А наша?

Ольга не ответила.

— Ольга. А наша?

— Ксюш. — Она сглотнула. — Ты сидишь?

— Сижу.

— Северная двадцать четыре, квартира сорок семь. Обременение с четырнадцатого марта. Залог. Не банк.

— Как не банк?

— Залогодержатель физическое лицо.

Ольга развернула к ней телефон.

Ксюша прочитала строчку три раза, и буквы стояли ровно, а смысл не собирался.

Залогодержатель: Гуров Валерий Семенович.

Это имя она слышала в четверг. На своей кухне. Над своим супом.