Глава 2. Четыре часа

Ксюша пришла в кофейню за двадцать пять минут до срока и села так, чтобы видеть дверь.

Она выбрала дальний столик у окна, поставила рядом пакет из Ленты, в котором лежала синяя папка, и заказала чай. Чай остыл, она к нему не притронулась.

За эти сутки она успела трижды передумать. В пятницу утром решила, что не пойдет. В пятницу днем решила, что пойдет и все выскажет. Ночью, в темноте, рядом со спящим мужем, который во сне закинул на нее руку, как всегда, тяжело и по-хозяйски, решила, что убьет.

Дверь открылась в двенадцать ноль три.

Ксюша поняла сразу, потому что женщина остановилась на пороге и осмотрела зал так, как осматривают чужую территорию.

Высокая. Пальто верблюжьего цвета, дорогое, с поясом, завязанным узлом, а не пряжкой. Волосы медные, укладка свежая, будто из-под фена. Сапоги на каблуке в такую слякоть. Лет тридцать девять, может, сорок.

Ксюша в своем сером пуховике и с пакетом из Ленты вдруг почувствовала себя маленькой и плохо одетой, и разозлилась на себя за это.

Ольга подошла, отодвинула стул и села напротив.

Секунд десять они просто смотрели друг на друга.

– Ты его типаж, – сказала Ольга.

– А вы нет?

– Я его типаж двенадцатилетней давности.

Подошла девочка-бариста. Ольга не глядя сказала:

– Двойной эспрессо и стакан воды.

И снова уставилась на Ксюшу.

– Ну.

– Что ну?

– Говори. Ты меня сюда вытащила.

– Меня вытащили вы, – сказала Ксюша. – Вы мне позвонили.

Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было столько злости, что стало почти горячо.

– Знаешь, что я думала всю дорогу? Я думала, что ты сейчас начнешь плакать. Что ты такая тихая мышка, вся из себя жена, и будешь мне про одиннадцать лет. И я сидела в машине и говорила себе: Оля, ты ее не тронешь.

– И?

– И я тебя не трону. Но ты знала.

Ксюша поставила чашку.

– Что я знала?

– Все ты знала. Так не бывает, чтобы девять лет и не знать. Он у тебя ночевал три раза в неделю, три! Ты хоть раз спросила, где остальные четыре?

– Он говорил, вахта.

– И ты верила?

– Да, – сказала Ксюша. – Верила.

– Не бывает!

– Бывает, – сказала Ксюша тем самым ровным голосом, которым разговаривала с истериками в регистратуре. – Бывает, Ольга. Потому что когда одиннадцать лет человек приходит и ест твой суп, ты не проверяешь, откуда он пришел. Ты проверяешь, посолила или нет.

Ольга откинулась на спинку.

– Ты знаешь, кто ты для меня? Ты для меня баба, из-за которой мой сын спрашивает, почему папа не живет с нами каждый день.

– А вы для меня женщина, которая девять лет спала с моим мужем.

– Он мне не сказал, что женат!

– Он мне не сказал, что у него дети!

Они сказали это одновременно и одинаково громко. За соседним столиком обернулись.

Ольга подтянула к себе эспрессо, выпила залпом, как рюмку, и встала.

– Все. Хватит. Я не знаю, зачем приехала.

Она уже взяла пальто с крючка. Уже сунула руку в рукав.

И Ксюша сказала ей в спину:

– Двадцать одна тысяча. Двенадцатого числа. На карту.

Ольга остановилась.

– Что?

– Ипотека. Я передаю ему двадцать одну тысячу двенадцатого числа. Каждый месяц. Восьмой год.

Ольга медленно повернулась.

– Двадцать одна четыреста, – сказала она. – Наличными. Двенадцатого.

Они смотрели друг на друга через два метра пола.

Ольга сняла пальто и повесила его обратно на крючок.

– Садись, – сказала она. – То есть сиди. Я сяду.

Дальше было четыре часа.

Ксюша выложила на стол синюю папку. Ольга смотрела на нее с недоверием, как на предмет из другой жизни.

– Ты что, все хранишь?

– Все.

– На бумаге?

– На бумаге.

Ольга достала телефон.

– А я так. Госуслуги, банк, тут все. Ленка научила, риелтор моя.

Через полчаса стол выглядел как рабочее место следователя. Квитанции веером. Скриншоты. Календарь в телефоне Ольги. Салфетка, на которой Ксюша чертила таблицу, потому что иначе не понимала.

Понедельник, вторник, четверг у Ксюши. Среда, пятница, суббота, воскресенье у Ольги. Кроме вахт, которые случались раз в неделю и съедали как раз те дни, когда его не было ни там, ни там.

– Он получает сколько? – спросила Ксюша.

– Он говорит, сто пятьдесят.

– И мне сто пятьдесят.

– Ипотека наша тридцать четыре двести, – сказала Ольга. – Из них я даю двадцать одну четыреста.

– Наша двадцать восемь девятьсот. Я даю двадцать одну.

Ксюша считала на салфетке шариковой ручкой. Цифры выходили аккуратные, ровным столбиком, как ее учили в техникуме.

– Сорок две тысячи четыреста в месяц он собирает с нас двоих, – сказала она. – Двадцать одна и двадцать одна четыреста.

– И еще двадцать доплачивает сам. Итого шестьдесят три на два кредита.

– Если платит.

Ольга подняла голову.

– В смысле если?

– У меня нет доступа, – сказала Ксюша. – Личный кабинет на его номер. Приложение на его телефоне. Он показывал мне скриншот раз в год, когда я просила справку для садика.

– А кредит на кого?

– На него. Квартира на него.

Ольга помолчала.

– И у нас на него, – сказала она. – Только я хотя бы вижу списания, я через свой счет плачу часть.

Ксюша аккуратно сложила салфетку вдвое. Потом еще раз.

– Пойдем покурим, – сказала Ольга. – Я не могу тут сидеть.

На террасе было холодно и капало с козырька. Ольга щелкнула зажигалкой, старой, с полустертой надписью, и закурила.

Тонкие. Длинные, белые, тонкие.

Ксюша стояла и молча дышала этим дымом.

– Что? – спросила Ольга.

– Ничего.

– Ты так смотришь, будто я тебе на ногу наступила.

– Я одиннадцать лет нюхала этот запах на его воротнике, – сказала Ксюша. – И одиннадцать лет думала, что на объекте курят рабочие.

Ольга посмотрела на сигарету в своих пальцах.

Потом сделала то, чего Ксюша не ожидала: затушила ее о край урны, наполовину, и убрала пачку в карман.

Они вернулись за стол.

– Матвею восемь, – сказала Ольга, когда принесли вторую чашку. – Родился двадцать шестого января.

Ксюша не сразу поняла, зачем ей это.

– Лизе восемь, – сказала она. – Восемнадцатое сентября.

– Значит, я ходила беременная, когда ты рожала.

– Значит, да.

– Он был со мной на УЗИ в марте.

– Он был со мной в роддоме в сентябре. Стоял под окном с шариками, я фотографировала.

Ольга положила ладони на стол. Ногти у нее были идеальные, в темно-вишневом, и одна кутикула была содрана до крови.

– Знаешь, что самое мерзкое? – сказала она. – Я его жалела. Он приходил в среду убитый, ложился и говорил: Оль, я так устал, я один все тяну. И я гладила его по голове.

– Я тоже гладила.

– Он тянул нас обеих, – сказала Ольга, и голос у нее вдруг сломался. – Он же реально тянул. Он не пил, не гулял, он не в казино просаживал. Он просто...

– Раздвоился.

Ольга отвернулась к окну. Плечи у нее прыгнули один раз, второй, и она сжала челюсть так, что стало видно скулу.

Ксюша молча пододвинула ей салфетку.

– Спасибо, – сказала Ольга через минуту, уже нормальным голосом. – Только ты не думай. Мы не подруги.

– Я и не думаю.

– Мы вообще никто друг другу.

– Согласна.

– Просто у нас один общий враг и одна общая арифметика.

Ксюша кивнула.

Ольга высморкалась, убрала салфетку и деловито застучала по экрану.

– Так. Ленка мне сейчас выписки закажет по обеим квартирам. Северная двадцать четыре, квартира какая?

– Сорок семь.

– И Заводская шестнадцать, сто третья. Пятнадцать минут, ей на работе пробьют.

– Зачем выписки?

Ольга посмотрела на нее почти с жалостью.

– Затем, что мы с тобой сейчас знаем только то, что он нам сказал. А выписка знает, что есть на самом деле.

Ксюша сложила руки на коленях.

– Ольга.

– М?

– Скажите. Вы бумаги подписывали? Свои, по салону?

– Подписывала. – Ольга скривилась. – Я в июне брала оборудование в лизинг, четыре кресла и сушки. Он все возил, он говорил, ты подпиши, я потом сам. Я подписывала не читая.

– Много бумаг?

– Много. – Ольга посмотрела на нее внимательно. – А ты?

Ксюша достала из папки листок и положила на стол.

Ольга прочитала. Дочитала до конца. Прочитала еще раз.

– Позапрошлый март, – сказала она.

– Лиза лежала с пневмонией. Я почти не спала. Он привез меня к нотариусу на Октябрьскую, дал ручку и сказал, чтобы я не разрывалась.

– Тут право закладывать.

– Да.

– И право продавать.

– Да.

Ольга положила листок на стол очень аккуратно, как будто он мог рассыпаться.

– Так, – сказала она. – Первое правило. С сегодняшнего дня, когда он с тобой разговаривает о деньгах, ты включаешь диктофон. Всегда. Даже на кухне. Даже когда он про самокат.

– Он двадцать одну тысячу берет наличными, никаких следов...

– Диктофон, Ксения. Это и есть след.

Ксюша посмотрела на свой телефон, лежащий экраном вниз, и в первый раз за эти два дня почувствовала не боль, а что-то другое. Похожее на злость, только холоднее и полезнее.

– Хорошо, – сказала она.

– Второе правило. Ни он, ни его мамаша, ни твоя мама, никто не знает, что мы виделись. Он должен думать, что мы по-прежнему две дуры, которые ничего.

– Он и думает.

– Пусть думает подольше.

Телефон Ольги завибрировал на столе, поехал по столешнице и уперся в сахарницу.

– Ленка, – сказала Ольга.

Она открыла файл. Ксюша видела, как ее глаза бегут сверху вниз, привычно, по-деловому. Потом остановились.

Потом Ольга подняла лицо, и Ксюша впервые увидела на нем страх.

– Заводская наша чистая, – сказала Ольга. – Ипотека, банк, все как положено.

– А наша?

Ольга не ответила.

– Ольга. А наша?

– Ксюш. – Она сглотнула. – Ты сидишь?

– Сижу.

– Северная двадцать четыре, квартира сорок семь. Обременение с четырнадцатого марта. Залог. Не банк.

– Как не банк?

– Залогодержатель физическое лицо.

Ольга развернула к ней телефон.

Ксюша прочитала строчку три раза, и буквы стояли ровно, а смысл не собирался.

Залогодержатель: Гуров Валерий Семенович.

Это имя она слышала в четверг. На своей кухне. Над своим супом.