Глава 3. Номер четвертый

Первой опомнилась мать.

– Ваше сиятельство, – сказала она, и Варвара услышала в этом голосе то, чего не слышала за все сорок дней: облегчение. – Мы согласны.

– Я спрашивал не вас.

Мать оглянулась на дочь так, как оглядываются на упавшую вещь.

– Варя, скажи.

Варвара смотрела на свечи. Их было шесть, купленных под сговор, и они горели ровно, потому что дверь уже закрыли.

– Я отвечу сегодня, – сказала она. – Но не здесь.

Штейгер кашлянул в перчатку.

– Варвара Аркадьевна, – сказал князь, – вы понимаете, что это значит?

– Понимаю.

– Хорошо, – сказал он и повернулся к двери. – Номера Гринберга, Потемкинская. Четвертый номер. Я не ложусь.

Никифор Аверьянович Бабичев все это время стоял, держась за спинку стула.

Когда за князем закрылась дверь, он взял со стола бумажник, аккуратно застегнул его и посмотрел на мать долгим взглядом, в котором не было ни злобы, ни угрозы, а было хуже: удивление обманутого человека.

– Наталья Гавриловна. Я к вам как к людям.

– Никифор Аверьянович, я не...

– Я знаю, что вы не. – Он надел картуз в комнате, чего не делал никогда. – Я двадцать два года хлеб меряю. Меня в весах не обманывали ни разу, а тут обманули на свечах.

Лука Аверьянович пошел за ним и у порога остановился.

Он посмотрел на стол, где лежал его кулек, и Варвара подумала, что он сейчас заберет леденцы, и было бы легче, если бы он их забрал.

Он не забрал.

– Вы детям про меня не рассказывайте, – сказал он тихо. – Я им сказал, что тетя приедет. Ну ничего, скажу, что дороги плохие.

Дверь стукнула два раза, дальняя и ближняя.

Ольга ушла к себе первой и заперлась. Мать села и начала считать вслух, сколько теперь остается долга и сколько выходит на дом, и цифры у нее сходились неправильно, но она их повторяла, потому что от цифр становилось спокойнее. Дядя Модест унес рюмку в кабинет. Аполлинария Кирилловна сняла нагар со свечей пальцами, послюнив их, и сказала в пустоту, что теперь свечи все равно жечь незачем.

Варвара поднялась к себе и до одиннадцати просидела на сундуке.

Потом надела салоп, тот самый, что стоял в описи, повязала темный платок и вышла через кухню.

Ночь была сухая и ветреная.

Ветер шел с Днепра, нес пшеничную пыль от пристани, и пыль эта скрипела на зубах даже здесь, за три квартала. У перекрестка стоял керосиновый фонарь, за ним другой, третий не горел. Собака вышла из подворотни, обнюхала подол и ушла.

Будочник у водокачки на нее посмотрел и не окликнул, и это было хуже оклика: значит, принял за такую, которых по ночам не окликают.

Номера Гринберга были в два этажа, с железным навесом над крыльцом.

Коридорный, заспанный, в жилете поверх рубахи, поднял голову от конторки.

– К их сиятельству, – сказала Варвара.

Он посмотрел на нее, на платок, на подол в пыли, и ничего не сказал, только показал большим пальцем вверх.

Четвертый номер был в конце коридора.

Дверь открылась сразу, как будто он держал руку на ручке.

В номере горели две свечи и лампа, и было холодно, потому что окно стояло открытым настежь. На столе лежала карта Херсонского уезда, разграфленная и подчеркнутая карандашом в трех местах, стоял остывший стакан чаю с нетронутым лимоном и лежал портфель.

Князь Вельский был в той же запыленной рубахе, без сюртука.

– Садитесь.

– Я постою.

Тогда он тоже остался стоять, и Варвара поняла, что он это сделал нарочно, и что он вообще все делает нарочно.

– Вы одна пришли, – сказал он.

– Да.

– Вас видели?

– Коридорный. Будочник у водокачки. Собака.

Он посмотрел в окно.

– К полудню будет знать город.

– К десяти, – сказала Варвара. – У Гринберга в третьем номере стоит Никифор Аверьянович Бабичев со своим приказчиком. Вы этого не знали, а я знала, когда шла.

Что-то у него в лице сдвинулось, чуть-чуть, на волос.

– Зачем?

– Затем, что я хочу говорить с вами один раз и до конца, – сказала она. – А если я пришла бы днем и с маменькой, вы бы говорили с маменькой.

Он отошел к столу и переставил стакан, хотя переставлять его было незачем.

– Говорите.

– Вы сказали: венчание до конца года. Я скажу свои условия. Их четыре.

– Извольте.

– Первое. Вексель на девять тысяч, который вы купили у Гольца, вы сожжете при мне сегодня. Не порвете, не отдадите на хранение, а сожжете. Ольга Аркадьевна за Бабичева не идет и никому за это ничего не должна.

– Согласен.

– Второе. Две бумаги на семь тысяч четыреста, где поручителем стоит Модест Кириллович Загорский. Их тоже уничтожить.

– Согласен.

– Третье. Дом на Суворовской. Вы сказали "пожизненно". Я хочу, чтобы это было не словом, а актом, засвидетельствованным у нотариуса, на имя Натальи Гавриловны Загорской. Чтобы, если я завтра умру, ее оттуда не вынесли.

– Согласен, – сказал он и в первый раз посмотрел ей в глаза. – Четвертое?

Варвара помолчала.

Она готовила четвертое всю дорогу от Суворовской и все равно, когда дошло, у нее пересохло в горле, потому что первые три были за других, а это было за себя, и просить за себя оказалось стыдно так, как за других не бывает.

– Четвертое. На мое имя, отдельно, вы положите пять тысяч рублей. В Земский банк или куда укажете, но на мое имя и в мою полную собственность. Вы не будете спрашивать, куда я их дену, и не будете иметь права их тронуть.

Он поднял брови.

– Вы знаете, что по закону имение жены и мужа раздельно?

– Знаю. Мне это в пансионе не говорили, я вычитала сама, у отца в столе, в своде законов. Он держал том потому, что судился с соседом.

– Пять тысяч, – сказал князь. – Мало.

– Что?

– Вы просите мало, – сказал он спокойно. – Я бы дал пятнадцать. Ставьте пятнадцать.

Варвара стояла и чувствовала, как у нее горит лицо, и злилась именно на это, потому что лицо выдавало.

– Не надо, – сказала она. – Пять.

– Почему?

– Потому что пятнадцать я у вас взяла бы в подарок, а пять я у вас выторговала. Это разные деньги, ваше сиятельство. За пять я перед вами не в долгу.

Он молчал секунды три.

Потом взял с подоконника записную книжку, сел наконец на стул боком, не к столу, а к ней, и стал писать, и почерк у него был крупный, кривой, совсем не тот, каким пишут в канцеляриях.

– Все четыре войдут в условие, – сказал он, не поднимая головы. – Штейгер составит к утру, подпишем у нотариуса в понедельник.

– И еще.

– Слушаю.

– Я хочу знать, зачем.

Карандаш остановился.

– Про меня говорят, что вы берете бесприданницу назло родне, – сказала Варвара. – Мне все равно, назло или нет. Мне нужно знать, за что вы платите шестьдесят пять тысяч, потому что за меня столько не дают. Меня сегодня оценили в три тысячи, и это была честная цена.

Он положил карандаш.

– Кто оценил?

– Никифор Аверьянович. Он клал три тысячи в недоимку за то, чтобы я пошла за его брата. Ольга шла за девять. Я за три.

Князь встал и подошел к окну, к открытому.

– В зале, – сказала Варвара ему в спину, – вы на меня ни разу не посмотрели. Ни когда вошли, ни когда говорили. Я стояла в двух шагах.

– Я знаю.

– Почему?

– Потому что при вашей матери и при свечах это было бы разглядыванием товара, – сказал он. – Я приехал не смотреть.

Ветер надул занавеску, и занавеска сбила со стола верхний лист.

Варвара наклонилась раньше, чем подумала, и подняла.

Это был не вексель.

Это был счет, отпечатанный типографским способом, с виньеткой, и виньетку эту она узнала прежде, чем прочла хоть слово, потому что четыре года получала такие же в конце каждого полугодия.

"Пансiонъ для благородныхъ дѣвицъ г-жи Дювернуа. Одесса, Херсонская улица".

И ниже, чернилами: "За пансiонерку Загорскую Варвару, за первое полугодiе 1869 года: содержанiе 175 р., музыка 30 р., итого 205 р. Получено сполна".

За счетом был подшит второй. И третий. Она успела увидеть край стопки, толстой, в четверть пальца.

Князь взял лист у нее из рук. Не вырвал, а взял, за верхний угол, аккуратно.

– Триста пятьдесят в год, – сказала Варвара. – И шестьдесят за музыку. Четыре года. Тысяча шестьсот сорок рублей.

Он положил счет в портфель и завязал тесьму.

– Маменька сказала мне, что это была вакансия от дворянского собрания. Я справлялась в собрании письменно. Мне ответили, что таких вакансий не отпускали.

– Я знаю, что вам ответили.

– Откуда?

Он не ответил.

– Мой отец об этом знал?

– Нет.

– А кто знал?

– Никто, – сказал князь Вельский. – И до Рождества вы меня об этом не спросите.

– А после Рождества?

– После Рождества спросите.

Он сказал это ровно, но взял со стола стакан с остывшим чаем и выпил его весь, залпом, вместе с лимоном на дне, как пьют не чай.

Вексель Бабичева он сжег при ней, в изразцовой печке, и сначала бумага не занималась, потому что была плотная.

Потом позвал Штейгера из второго номера. Штейгер пришел в халате, с непричесанной головой, сел к столу и стал писать под диктовку четыре пункта, ни разу не подняв глаз на Варвару, и по одному этому было ясно, что он уже все понял и уже все сосчитал.

В начале третьего Варвара вышла в коридор.

Дверь третьего номера была открыта.

Никифор Аверьянович стоял на пороге в халате поверх рубахи, со свечой в руке, и приказчик его, малый лет двадцати, торчал сзади с фонарем. Свеча была не нужна, в коридоре горела лампа. Свеча была нужна, чтобы видели ее лицо.

– Барышня, – сказал Бабичев.

Варвара остановилась. Бежать было хуже.

– Я вам добра желал, – сказал он. – Ей-богу желал. Я брату говорил: не по чину нам, засмеют. А он: ничего, Никеша, я ее не обижу.

– Никифор Аверьянович.

– Я не сужу, – сказал он. – Я торгую. – Он посмотрел на приказчика через плечо. – Митрофан, ты барышню видел?

– Никак нет, Никифор Аверьянович.

– Вот и умница. – Он опять повернулся к ней. – До полудня, барышня. Дольше не удержу. У меня двенадцать человек на ссыпке, и все с языками.

Он затворил дверь, и Варвара пошла вниз по лестнице, считая ступени, потому что считать было легче, чем думать. Двадцать две.

Домой она пришла в четвертом часу.

На крыльце сидела Аполлинария Кирилловна, в салопе поверх ночного, со свечой в жестяном подсвечнике, и свеча оплыла набок.

– Я тебя с половины двенадцатого жду, – сказала она.

– Вы могли лечь.

– Могла. – Она встала, и колени у нее хрустнули. – Варя. Ты теперь можешь только замуж. Ты понимаешь? Не хочешь, а можешь. Заводовка твоя кончилась в ту минуту, когда ты мимо будочника прошла.

– Я знаю.

– Ты сама себе ход отрезала, – сказала Ланге. – Умница. Я в тридцать четвертом не решилась.

В зале горела лампа.

Мать сидела за столом, одетая, не ложившаяся, и перед ней лежала бумага, привезенная Штейгером четверть часа назад. Условие в четырех пунктах и при нем опись выкупленных бумаг, потому что Штейгер был человек аккуратный и приложил список.

Ольга стояла у двери своей комнаты.

– Тебя не отдают за Бабичева, – сказала Варвара. – Вексель сожгли при мне.

Ольга долго молчала.

– Спасибо, – сказала она наконец. – Только ты меня не спасла, Варя. Ты меня перекупила. Это разные вещи, а понять это будешь ты, а не я, и не сегодня.

Она ушла и закрыла дверь тихо, и от этого было хуже, чем если бы хлопнула.

Мать подвинула бумагу.

– Читай сама, я не разбираю.

Варвара села к лампе.

Условие она прочла быстро, все четыре пункта стояли, как продиктовала, и в четвертом было написано "пять тысяч рублей серебром на имя Варвары Аркадьевны Загорской, в раздельную ее собственность", и внизу оставлено место для подписи.

Потом она стала читать опись.

Векселей было двадцать девять. Против каждого стояла сумма, имя первого держателя и дата передаточной надписи, то есть день, когда бумага перешла к нынешнему владельцу.

Бабичевский, на девять тысяч: двадцать второе сентября сего года. Гольцев, на четыре шестьсот: тоже сентябрь. Дальше август, июль, май.

Она вела пальцем вниз по столбцу и дошла до последней строки.

Вексель на три тысячи двести рублей, выданный Аркадием Кирилловичем Загорским одесскому хлеботорговцу Хаджопуло. Передаточная надпись: Одесса, девятое марта тысяча восемьсот семьдесят третьего года.

Варвара посмотрела на дату еще раз, потому что решила, что ошиблась.

В семьдесят третьем году не было ни суховея, ни американской пшеницы, ни описи. В семьдесят третьем отец купил матери дрожки на резиновом ходу, единственные в Херсоне, и катал по Потемкинской всю осень, и весь город оборачивался.

В семьдесят третьем отец считал себя богатым человеком.

А князь Вельский уже три года покупал его долги.