Глава 1. Двести двенадцать рублей

Кутью Варвара внесла сама, потому что кухарку рассчитали во вторник.

Блюдо было старое, тяжелое, с трещиной от края до середины. Трещину в доме знали все, и за сорок дней никто не догадался переложить кутью в другое. Варвара шла через залу медленно, чтобы не расплескать мед, и по привычке считала шаги. Двадцать два. Столько же, сколько при отце.

За столом сидели одиннадцать человек и молчали.

Молчали не по покойнику. По покойнику отговорили в церкви, отец Иоанн отпел, помянул раба Божия Аркадия и уехал сразу, отказавшись от обеда, чего в Херсоне не делали никогда. Молчали потому, что в передней с восьми утра стоял человек в форменной фуражке и ждал, когда встанут из-за стола.

Звали его Евграф Саввич Пятибратов, судебный пристав окружного суда. Он приехал с двумя понятыми и с бумагой. Бумагу не показывал, держал в кожаном бумажнике под мышкой, как держат хлеб, боясь уронить.

Мать положила ложку.

– Евграф Саввич, – сказала она в сторону передней, – вы бы хоть до вечера.

– Не могу, Наталья Гавриловна, – отозвался пристав. – У меня срок.

Дядя Модест налил себе и выпил не чокаясь, хотя чокаться на поминках и не полагалось.

Варвара поставила кутью и села на свое место, третье слева, у окна, где всегда дуло. Ей было двадцать один год, и она первый раз в жизни поняла, что сидит у окна не случайно. Место у окна дают тому, кому не обязательно быть в тепле.

Пристав вошел в четверть третьего, когда убрали кисель.

С ним вошли двое херсонских мещан, Кирьяк Гнездилов и Прохор Шульга, оба в чистых рубахах и оба смущенные, и еще один человек, которого никто не звал. Этот был в сером дорожном пальто, с портфелем, и представился сам.

– Штейгер, – сказал он. – Юлий Карлович. Поверенный по векселям.

– Чьим? – спросил дядя Модест.

– Векселям покойного Аркадия Кирилловича.

– Я спрашиваю, чей вы поверенный.

Штейгер посмотрел на него так, как смотрят на человека, задавшего вопрос не по чину.

– Лица, которое приобрело бумаги, – сказал он. – Лицо просило себя не называть.

Пристав разложил на скатерти лист, поставил чернильницу прямо на пятно от вина, и вино под стеклом стало похоже на печать. Варвара смотрела на это стекло весь следующий час.

Опись шла по комнатам.

Пятибратов диктовал, Шульга повторял вслух, Гнездилов кивал, а Штейгер ходил сзади и время от времени поправлял оценку, не повышая голоса. Фортепиано венское, потертое, восемьдесят рублей. Диван ореховый, обитый зеленым штофом, двадцать два. Часы стенные с боем, четырнадцать. Иконы в серебряных ризах, три, шестьдесят пять.

– Ризы фамильные, – сказала мать.

– Записываю с оговоркой, – ответил пристав. – Спорить будете при продаже.

В спальне мать встала в дверях.

– Сюда не надо.

– Наталья Гавриловна.

– Там жемчуг моей матери. Он не мужнин. Он дочерин.

Пристав снял фуражку, подержал ее в руках и надел обратно.

– Который дочери?

– Средней. Ольге.

– Дарственная есть?

Мать молчала.

– Духовная? Запись? Хоть письмо?

– Он всегда был ее.

– Всегда, Наталья Гавриловна, у нас не бумага, – сказал Пятибратов, и было слышно, что он говорит это не первый раз в жизни и не второй.

Жемчуг записали. Четыреста восемьдесят рублей. Ольга при этом стояла у окна спиной ко всем и держалась за штору так, что штора съехала с двух колец.

Потом дошли до Варвариной комнаты.

Комната была угловая, с одним окном на Суворовскую, и в ней стоял сундук, кровать, стул и полка. Пристав обвел глазами и не сразу нашел, что диктовать.

– Сундук с бельем, – сказал он наконец. – Откройте.

Варвара открыла.

– Простыни полотняные, шесть. Наволочки, восемь. Скатерть камчатная одна. Платья шерстяных два, одно барежевое, одно ситцевое. Шубка на заячьем меху, ношеная. Салоп. Башмаки.

Штейгер наклонился, потрогал угол шубки двумя пальцами и ничего не сказал.

– Итого, – Пятибратов посчитал в столбик, шевеля губами, – двести двенадцать рублей.

Он сказал это спокойно, как говорят про вес мешка.

Варвара стояла у двери и слушала, как ее жизнь получает цену. Двести двенадцать. Она знала, что у нее нет приданого, знала это года три, с тех пор как отец перестал при ней говорить о деньгах. Но одно дело знать, а другое услышать число вслух, при двух мещанах и поверенном из Одессы.

Старшую, Лидию, выдали в семьдесят первом. Тогда еще была пшеница, была Одесса, был отец, который на весь Херсон говорил, что цена пойдет вверх. За Лидией дали двенадцать тысяч деньгами и двести десятин при Ольховом. Порошин, чиновник акцизного управления в Николаеве, тогда еще ходил в дом и целовал матери руку в передней.

За Ольгой обещали пять тысяч.

За Варварой не обещали ничего, потому что к семьдесят шестому году обещать стало нечем.

– Барышня, – сказал вдруг Гнездилов, понятой, – вы бы вышли. Нехорошо вам это слушать.

– Я останусь.

Мещанин отвернулся первый.

В зале Штейгер разложил бумаги веером, и Варвара, проходя, увидела их все сразу.

Векселей было на сорок одну тысячу триста рублей. Девять тысяч держал бериславский купец Бабичев. Четыре тысячи шестьсот некто Гольц. Остальные двадцать семь тысяч семьсот лежали одной пачкой, перевязанной черной тесьмой, и все были надписаны одной рукой на обороте.

Сверх того была ссуда Херсонского земского банка под Сухую Балку. Восемнадцать тысяч четыреста. Просрочены два полугодовых платежа, недоимка тысяча девятьсот сорок. Имение с шестьюстами сорока десятинами оценено банком в двадцать две тысячи. Торги назначены на двенадцатое декабря.

Дом на Суворовской был заложен отдельно, частному лицу, за шесть тысяч.

Варвара сложила в уме. Получилось больше шестидесяти пяти тысяч против двадцати двух с чем-то.

Отец умер четырнадцатого августа, за письменным столом, над теми же самыми счетами. Ему было пятьдесят три. В семьдесят четвертом он начал скупать хлеб на корню, раздавая мужикам и мелким соседям задатки под будущую пшеницу, и все шло, пока в мае семьдесят пятого не встал суховей и не выжег степь от Ингульца до самого Днепра. Хлеб не родился, а задатки были розданы. В семьдесят шестом родился, но Одессу завалили, американское зерно шло в Европу дешевле, и цена упала на треть. Отец говорил, что надо продержаться год.

Он продержался четырнадцать месяцев.

– Модест Кириллович, – сказал Штейгер вполголоса, – вы по двум бумагам поручитель. На семь тысяч четыреста.

Дядя стоял к нему боком.

– Я подписывал брату.

– Вы подписывали вексель.

Дядя пошел к буфету, налил, поставил, не выпил. Варвара увидела его руки и поняла, что он в этом доме уже не жилец, а такой же описанный предмет, только его никто не оценил вслух.

К шести пристав кончил.

Движимое оставили на ответственное хранение матери, под расписку, с запретом отчуждать. Пятибратов уехал. Понятые ушли пешком. Штейгер задержался в передней, надевая перчатки долго, как человек, который ждет, что его окликнут, и его окликнули.

– Юлий Карлович, – сказала мать. – Ваше лицо. Оно чего хочет?

– Оно хочет, чтобы срок был соблюден.

– Какой срок?

– До конца года, – сказал Штейгер и вышел.

В зале осталась родня.

Аполлинария Кирилловна Ланге, троюродная сестра отца, приехала на сороковины из Белозерки и весь день просидела в углу у печки, потому что там теплее. Ей был пятьдесят один год. Двадцать три из них она жила компаньонкой при вдове Стеценковой, читала ей вслух французские романы, капала капли и спала за ширмой в проходной комнате.

Она доела кисель и облизала ложку.

– Наташа, – сказала она, – а Варе я место найду.

Мать быстро подняла голову.

– Какое?

– У Стеценковой сестра в Алешках. Старуха тихая, только глухая. Стол, угол и шестьдесят рублей в год на платье. Платье, правда, надо шить самой.

– Аполлинария Кирилловна, ей двадцать один год, – сказала Ольга от окна.

– Мне тоже был двадцать один, – ответила Ланге спокойно. – Мне даже казалось, что это временно.

В зале стало очень тихо.

Варвара смотрела на нее и видела не старуху, а расписание. Через год без денег и без места девицу берут в приживалки. Через пять лет ее перестают звать по имени и зовут "наша Полинька". Через двадцать три года она облизывает ложку в чужом углу и находит места другим.

– Есть еще Бабичев, – сказал дядя Модест, не оборачиваясь от буфета.

– Никифор Аверьянович берет Ольгу, – сказала мать.

– Никифор Аверьянович берет Ольгу без денег и прощает вексель на девять тысяч, – уточнил дядя. – Это не сватовство, Наташа, это сделка, и я тебе скажу прямо: за двоих он простил бы больше.

Ольга отпустила штору.

– Я вам не мешок, дядюшка.

– Мешок стоит рубль двадцать, – сказал Модест Кириллович. – Ты стоишь девять тысяч. Радуйся.

Мать ударила ладонью по столу, и посуда подскочила.

Варвара встала.

Она сама не заметила, как встала, и потом много раз вспоминала, что не готовила ни одного слова, а слова уже были готовы, лежали и ждали, как то свидетельство в чехле от нот.

– Я в мае держала испытание при гимназии, – сказала она. – Семнадцатого мая. У меня свидетельство на звание домашней учительницы. В земской управе есть вакансия в Заводовке. Триста рублей в год и квартира при школе. Я поеду туда.

Тишина стала другая.

– Ты, – сказала мать, – что?

– Я поеду в Заводовку.

– Ты дворянка.

– Я дворянка с сундуком в двести двенадцать рублей, маменька.

Дядя Модест повернулся от буфета, и Варвара увидела, что он не сердит, а испуган, и испуг был хуже.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? – сказал он. – Ты сестру губишь. Кто возьмет Ольгу в дом, где старшая ходит в сельские учительницы? Порошин Лидию со свету сживет. Я тебе больше скажу: тебя после этого никто не возьмет уже никогда, ни с деньгами, ни без.

– Меня и так никто не возьмет.

– Тебя возьмут, – сказал дядя. – Вдовец возьмет. Приказчик возьмет. Нищий поручик возьмет. За тобой хоть фамилия. А за учительницей ничего.

– За учительницей триста рублей, – сказала Варвара. – Это на двести восемьдесят восемь больше, чем у меня сейчас.

Аполлинария Кирилловна вдруг засмеялась коротко и сразу закрыла рот рукой.

Мать заплакала не сразу. Она сначала долго собирала со скатерти хлебные крошки в горсть, а потом ссыпала их обратно и заплакала, и это было страшнее крика.

– Отец в гробу перевернется.

– Отец в гробу лежит из-за пшеницы, маменька, а не из-за меня.

Этого говорить было нельзя, и Варвара это знала, когда говорила.

Она вышла в переднюю, и в передней стояло письмо от Лидии, привезенное утром и до сих пор не убранное. Варвара знала его наизусть, потому что мать читала вслух за завтраком, а потом перестала читать на середине.

Лидия писала, что горюет по батюшке. Что Владимир Егорович третий месяц ждет представления и до Рождества никак. Что квартира у них казенная, две комнаты, и что взять к себе сестру она сейчас, при всем желании, решительно не может, но душою со всеми.

Про двенадцать тысяч и двести десятин в письме не было ни строчки.

В своей комнате Варвара заперла дверь.

Сундук стоял открытый, как его оставил пристав. На крышке изнутри был приклеен старый ярлык одесской конторы, и на ярлыке чернилами, чужой рукой: "Пансiонъ г-жи Дювернуа. Херсонская ул. Загорская В."

Она провела по ярлыку пальцем.

Четыре года в этом пансионе, с тринадцати до семнадцати. Триста пятьдесят рублей в год за своекоштную, шестьдесят сверх того за музыку. Она считала не раз и никогда не решалась спросить, потому что в те годы деньги в доме были и спрашивать казалось глупо.

Спросила один раз, прошлой зимой.

Мать тогда сказала, не поднимая глаз от вязанья: "Тебя взяли на вакансию от дворянского собрания, Варя. Отец хлопотал."

Варвара после того письменно справлялась в собрании. Ей ответили через два месяца, вежливо, на бланке: вакансий от Херсонского дворянского собрания в пансион госпожи Дювернуа не отпускалось ни в шестьдесят восьмом году, ни в последующие.

Она достала из-под белья футляр от нот, вынула ноты и достала сложенный вчетверо лист. Свидетельство испытательного комитета при Херсонской гимназии, семнадцатое мая тысяча восемьсот семьдесят шестого года. Тогда еще был жив отец, и она ездила на испытание, сказав, что едет к портнихе.

Под свидетельством лежали отцовские часы.

Она сняла их с письменного стола утром, до прихода пристава, и в описи их не было. Серебряные, женевские, с царапиной на крышке. Варвара положила их на ладонь и подержала.

За стеной мать говорила дяде что-то быстрое и глухое, и один раз ясно прозвучало: "Бабичев в четверг приедет за ответом".

Варвара посмотрела на календарь, висевший на гвозде с прошлого года.

До двенадцатого декабря оставалось восемьдесят один день.