Глава 2. Цена за двоих

В четверг с утра мать велела вымыть полы во второй раз.

Мыть было некому, и мыли сами. Варвара стояла на коленях в зале, возила тряпкой вокруг ножек описанного орехового дивана и думала о том, что моет чужое. Ольга протирала окна уксусом и молчала так, что слышно было на весь дом.

Аполлинария Кирилловна сидела у печки и давала советы.

– Стекло надо газетой. Тряпкой только разводы.

– Газет нет, – сказала Ольга.

– Ну так и стекол считай что нет.

Мать вынесла из спальни синее платье Ольги и повесила на спинку стула, как вешают знамя.

– Наденешь.

– Я в трауре.

– Наденешь.

Бабичевы приехали к двенадцати, в двух экипажах, что в Херсоне видели все, потому что Суворовская узкая.

Никифор Аверьянович Бабичев, купец второй гильдии, ссыпщик из Берислава, вошел первым и первым делом перекрестился на угол, где еще недавно висели иконы в серебряных ризах. Углы были пустые. Он посмотрел на пустой угол, потом на мать, и Варвара увидела, что он все понял и что ему за них неловко.

– Наталья Гавриловна. Соболезную. Аркадия Кирилловича я уважал, что бы про него теперь ни говорили.

– Спасибо, Никифор Аверьянович.

– А говорят много. Я вчера в конторе трех человек оборвал.

Он был чисто одет, в длиннополом сюртуке, с толстой цепью, борода расчесана надвое. Пахло от него не вином и не рыбой, как ждала Варвара, а хорошим мылом.

За ним вошел второй, помельче и потемнее.

– Брат мой. Лука Аверьянович. По ссыпке в Каховке.

Лука поклонился в пояс, чего в этом доме не делали никогда, и поставил на стол кулек.

– Леденцы, – сказал он. – Дети любят. Я по привычке взял.

Сели.

Мать разливала чай, и Варвара смотрела, как у нее дрожит носик чайника о край чашки, и как она этот звон пытается закрыть словами про погоду, про Днепр, про то, что осень нынче сухая.

Никифор Аверьянович дал ей договорить и поставил чашку.

– Наталья Гавриловна, дозвольте я прямо. Я человек торговый, у меня в двенадцать барка отходит.

– Прошу вас.

– Вексель батюшкин у меня на девять тысяч. Срок был к Успенью, я не предъявлял из уважения. Беру Ольгу Аркадьевну. Приданого не спрашиваю, ни рубля, ни десятины. В день сговора вексель кладу на стол и рву при вас.

Ольга сидела прямо, как в пансионе.

– Свадьбу играю после Рождества, – продолжал Бабичев. – Дом у меня на пристани каменный, восемь комнат, при доме сад. Прислуги трое. Наряды все мои, из Одессы, счета мои. На булавки кладу двести рублей в год, в собственные руки, без отчета.

– Это очень... щедро, – сказала мать.

– Это не щедро, это цена, – сказал Бабичев спокойно. – Я за фамилию плачу. У меня сын в гимназии, второй класс. Я хочу, чтобы у него племянники были не из ссыпщиков.

Он сказал это без обиды, как говорят про вес и меру, и Варвара впервые подумала, что он умнее их всех за этим столом.

– И еще дело, – Никифор Аверьянович повернул голову. – Лука.

Лука Аверьянович отставил чашку и вытер ладони о колени. Ладони были в трещинах, темные, и он их прятал.

– Я вдовый, – сказал он. – Третий год. Жена родами померла, четвертым. Дети: Гриша девяти лет, Настя семи, Павлушка четыре, и меньшой Митя, ему полтора, его кормилица держит.

Он замолчал и посмотрел на скатерть.

– Мне хозяйка нужна. И детям мать.

В зале никто не шевельнулся.

– Варвара Аркадьевна, – сказал Никифор Аверьянович, – за брата беру вас. И сверх того кладу три тысячи в Земский банк, в недоимку. Тогда торги двенадцатого декабря отложат до весны, а к весне что-нибудь да будет.

Варвара считала.

Девять тысяч за Ольгу. Три тысячи за нее. Итого двенадцать тысяч из шестидесяти пяти. Ольга стоила девять, потому что была хороша собой, двадцати трех лет и обещана. Она стоила три, потому что была младшая, некрасивая на бериславский вкус, и потому что о ее выходке уже, конечно, рассказали.

Три тысячи. Она даже не была самой дорогой вещью в доме. Сухая Балка стоила двадцать две.

– Варя, – сказала мать голосом, которого Варвара у нее не слышала.

– Я подумаю, маменька.

– Тут нечего...

– Я подумаю.

Никифор Аверьянович встал.

– И правильно. Обдумайте. Я до субботы в городе, стою в номерах Гринберга на Потемкинской. Лука, покажись барышне, что ли. На крыльцо выйдите, что вам тут при всех.

На крыльце было солнце и пыль.

По Суворовской тянулись подводы к пристани, чувалы с пшеницей были зашиты грубо, кое-где сочилось зерно, и воробьи шли за возами пешком, как приказчики.

Лука стоял, сложив руки за спиной.

– Я вам скажу, барышня, как есть, – сказал он. – Брат меня похвалит, а я себя хвалить не стану. Дом у меня в Каховке под камышом. Не каменный. Пять комнат.

– Хорошо.

– Прислуга одна баба, и та глухая. Хозяйство сами будете вести. Молоко, птица, огород.

– Я умею.

– Не умеете, – сказал он мягко. – Вы в пансионе учились. Но научитесь, тут ума не надо.

Он помолчал.

– И еще. Про то, что вы в учительницы собрались, мне сказали. Я вам сразу: в моем доме этого не будет. Книжки я не запрещаю, читайте на здоровье, а служить жена не пойдет. Меня на пристани засмеют, а мне с этими людьми хлеб мерить.

Варвара смотрела на воробьев.

– Я вас не обману, – сказал Лука. – Любить я вас не обещаю. Я Марьюшку свою три года как схоронил и до сих пор по ночам к стенке отодвигаюсь, место держу. Но бить не буду, попрекать не буду и деньги на руки дам, сколько попросите.

Он выговорил это все сразу, видно было, что готовил дорогой, и от этого стало хуже.

– Сколько вам лет, Лука Аверьянович?

– Сорок четыре.

– А мне двадцать один.

– Я знаю, – сказал он. – Мне за это перед вами стыдно. Только стыд стыдом, а Мите молока надо.

Он поклонился и пошел к экипажу, а Варвара осталась на крыльце и стояла, пока пыль не улеглась.

В доме уже кричали.

– Она подумает! – говорил дядя Модест. – Она подумает, Наташа! Я в ее годы думал, чем я тебе теперь?

– Модест Кириллович.

– Что Модест Кириллович? Я по двум бумагам поручитель на семь тысяч четыреста. У меня в Николаеве сестра, я к ней и поеду, а вы тут думайте.

Варвара вошла.

– Маменька. Я пойду за Луку Аверьяновича.

Мать села.

– Я пойду, – сказала Варвара, – если Ольгу за Бабичева не отдадите.

Стало тихо.

– Триста рублей в год я заработаю сама. Три тысячи, которые он за меня кладет, покроют недоимку. Значит, торги отложат и без Ольги.

– Три тысячи он кладет за тебя, – сказала мать, – а вексель на девять рвет за Ольгу. Без Ольги нет никаких трех тысяч, Варя, они идут вместе, ты что, не поняла?

– Я поняла. Я предлагаю торговаться.

– С кем? – Мать засмеялась некрасиво. – С Бабичевым? Он тебе завтра скажет: беру одну Ольгу, а младшую вашу и даром не надо, у меня брат не богадельня.

Ольга встала от окна.

– Не смей за меня решать.

– Оля.

– Не смей, – повторила Ольга. – Я иду за Никифора Аверьяновича и иду сама. У него дом каменный и двести рублей на булавки, а у тебя книжки. Ты вот что мне скажи, Варя. Ты когда на весь дом объявила про свои триста рублей, ты обо мне подумала?

– Я...

– Ты про себя подумала. Ты красиво встала и красиво сказала, а расхлебываю я. Он же теперь всем расскажет, что у Загорских старшая в сельские учительницы метит. Знаешь, что про такую семью говорят? Что там девок не удержали.

Она выговорилась и заплакала, и от этого была страшнее, чем от крика.

– Я тебя не осуждаю, – сказала она уже тише. – Я тебе завидую. Мне бы твою смелость, я бы тоже красиво встала. А у меня ее нет. У меня есть только лицо, и оно через пять лет кончится.

Аполлинария Кирилловна у печки поставила чашку.

– Девочки, – сказала она. – Я вам скажу одно, а потом молчу до Покрова. Я в тридцать четвертом году тоже думала, что выберу. И выбрала. Отказала одному, потому что он был вдовый и старый. Ему было тридцать девять. Мне казалось, что это ужасно много.

Она разгладила на коленях платье, серое, штопаное на локте.

– Я его тогда пожалела, а потом всю жизнь жалела себя. Вы выбирайте, но помните, что выбор дается один раз и обыкновенно в четверг.

Дядя Модест вышел на минуту и вернулся с рюмкой.

Он поставил ее на стол, не выпив, и полез во внутренний карман. Достал бумажник, вынул оттуда все и положил перед Варварой. Три десятирублевых, одну красненькую и мелочь.

– Сорок два рубля, – сказал он. – Больше нет, ей-богу нет.

– Дядюшка.

– В управе место до первого октября держат, я справлялся у Гречаного. До Заводовки от Херсона восемьдесят верст. С почтой доедешь за два дня.

Он взял рюмку и выпил.

– Я тебе ничего не говорил, – сказал он матери в спину. – Меня тут не было.

Варвара смотрела на деньги на скатерти и не могла их взять.

Сорок два рубля лежали на том самом пятне от вина, на которое пристав ставил чернильницу. Она подумала, что если возьмет, то дядю опишут раньше, чем ее, и что он это знает.

– Оля, – сказала она. – Прости меня.

Ольга не ответила.

– Маменька, – сказала Варвара. – Я согласна. Я иду за Луку Аверьяновича.

Мать перекрестилась.

– Слава тебе Господи.

– Пошлите к нему сейчас. Пока я не передумала.

Она сказала это ровно, и внутри у нее ничего не оборвалось, и вот это было самое непонятное. Она думала, что будет как в книгах, что земля уйдет. Земля не ушла. Просто в комнате стало на один воздух меньше, как будто прикрыли форточку.

За Бабичевыми послали мальчишку от соседей.

Они вернулись в шестом часу, оба, и Никифор Аверьянович сразу велел ставить свечи, потому что сговор без свечей не сговор. Мать вынула из комода последнюю целую скатерть. Лука стоял у двери и все поправлял воротник.

– Значит, так, – сказал Бабичев, вынимая из-за пазухи бумажник. – Обручение на Покров, обе разом, чего два раза людей собирать. Вексель на девять тысяч я при вас порву в тот же день, а три тысячи внесу в банк на той неделе, квитанцию привезу.

– Никифор Аверьянович, – сказала мать, и голос у нее наконец перестал дрожать. – Дай вам Бог.

– Бог даст, Наталья Гавриловна. Он всем дает, только в разное время.

В передней стукнула дверь.

Варвара обернулась первой, потому что стояла ближе.

Вошел Штейгер, в том же сером дорожном пальто, и посторонился, придерживая створку. За ним вошел человек в запыленном сюртуке, высокий, без шляпы, коротко стриженный, и на лице у него была та особенная южная чернота, какая бывает не от солнца, а от степной дороги.

Он поставил на стол портфель.

– Князь Вельский, – сказал Штейгер. – Платон Андреевич.

Мать поднялась медленно, как поднимаются в церкви.

Князь не поклонился и не подал руки. Он развязал на портфеле черную тесьму, и Варвара узнала ее сразу, эту тесьму она видела на пачке в двадцать семь тысяч семьсот рублей.

– Наталья Гавриловна, – сказал он. – Векселя вашего мужа у меня. Все, кроме двух мелких, эти я доберу к субботе. Ссуду Земского банка я перевожу на себя, недоимку вношу, торги двенадцатого декабря не состоятся. Дом на Суворовской я выкупаю из залога и оставляю за вами пожизненно.

Он говорил, глядя в скатерть.

– Позвольте, – сказал Никифор Аверьянович. – Ваше сиятельство. У нас тут сговор.

– Я вижу свечи.

– Барышни просватаны. Обе. Час назад, при свидетелях.

Князь наконец поднял глаза, но не на Варвару, а на Бабичева.

– Ваш вексель на девять тысяч, Никифор Аверьянович, я купил в среду у Гольца, которому вы его передали по надписи в понедельник. Так что рвать вам будет нечего.

Бабичев открыл рот и закрыл.

– Условие одно, – сказал князь Вельский. – Варвара Аркадьевна венчается со мной до конца года.

Он положил ладонь на пачку и подвинул ее на середину стола, между свечами, туда, где у Бабичева лежал бумажник.

– Ни приданого, ни расписок, ни объяснений я не спрашиваю и не даю, – сказал он. – Ответ мне нужен сегодня.