Глава 3. Дальний ряд
В шесть двенадцать утра Катя сидела на кухне в куртке, потому что за ночь выстыла батарея, и грела ладони о кружку с остывшим чаем.
Ноутбук показывал открытые реестры.
Она вбила семь букв в поисковую строку и минуту не нажимала кнопку.
Потом нажала.
Заявка номер 2023741186. Обозначение словесное: ПРЯХИНА. Классы МКТУ: 03. Заявитель: общество с ограниченной ответственностью «Верта». Дата поступления заявки: одиннадцатое ноября.
Развод был двенадцатого.
Катя открыла календарь в телефоне и проверила дважды, потому что первый раз не поверила глазам, а второй раз не поверила календарю.
Одиннадцатого ноября, во вторник, она весь день выбирала, в чем пойти в суд. Она перегладила три блузки. В тот самый день, пока она гладила, юрист Гончаров подавал заявку на ее девичью фамилию.
Значит, решение принималось раньше. Значит, кто-то сел, посчитал и сказал вслух: она вернет Пряхину. Она девятнадцать лет терпела, что над этой фамилией смеются, и как только сможет, вернет ее в тот же день.
Он знал ее лучше, чем она думала.
Катя допила холодный чай в четыре глотка.
К школе она подъехала к половине восьмого и встала так, чтобы Соню не смущать: через дорогу, у аптеки.
Дочь вышла из отцовской машины, поправила рюкзак, увидела ее и пошла через переход медленно, как идут к врачу.
– Мам, у меня в восемь физика.
– Восемь минут.
Они сели в машину. От Сони пахло чужим кондиционером для белья, и Катя поймала себя на том, что этот запах ее оскорбляет, и что стыдиться этого поздно.
– Ты видела реестр? – спросила Соня.
Катя повернулась к ней.
– Откуда ты знаешь про реестр?
– Папа вчера в машине по громкой связи говорил с Ильей Андреевичем. Я сзади сидела. – Соня смотрела прямо. – Они думают, что я в наушниках. Я всегда в наушниках, поэтому они думают.
– И что ты слышала?
– Что фамилию застолбили в ноябре. И что теперь ты никуда не денешься.
Соня отвернулась к окну.
– Мам, я вчера полночи ревела. Не из-за тебя. Из-за того, что он это сделал заранее и был при этом абсолютно спокойный. Он не злился. Он просто планировал.
Катя молчала. Ей очень хотелось сказать: вот видишь. И она понимала, что это будет самое дешевое, что она может сделать со своей дочерью.
– Сонь. Живи у папы, сколько нужно.
– Ты не будешь меня уговаривать?
– Нет.
– Почему?
– Потому что тебе шестнадцать и одиннадцатый класс, и до репетитора двадцать минут, а не час десять. – Катя говорила ровно, и это стоило ей всего, что у нее было к семи сорока утра. – И потому что если я тебя сейчас перетяну, ты будешь всю жизнь думать, что тебя перетянули.
Соня закусила губу.
– А если я потом захочу поменять фамилию? Ну, на твою.
– Тогда после восемнадцати ты придешь в ЗАГС одна и напишешь заявление. Без папы и без меня. Это будет твое дело, а не наше.
– А до восемнадцати?
– До восемнадцати нужно согласие обоих родителей. То есть его и мое. То есть это опять было бы наше, а не твое.
Соня кивнула, взялась за ручку двери и вдруг сказала, не поворачиваясь:
– Ты пирог тогда зря отвезла. Бабушка его в мусор выкинула, сказала, соли многовато.
Дверь захлопнулась. Соня перебежала дорогу и не обернулась.
Катя досчитала до двадцати, включила поворотник и поехала в центр.
Патентный поверенный Ольга Тимофеевна Черных сидела в двух комнатах на четвертом этаже старого дома, среди стеллажей и одного огромного фикуса, подвязанного к трубе.
– Садитесь, чай не предлагаю, у меня чайник сгорел.
Катя выложила распечатку заявки.
Ольга Тимофеевна читала долго, поджав губы, потом сняла очки.
– Ну что. Скажу как есть, вы не девочка.
– Говорите.
– Приоритет за ними. Одиннадцатое ноября, а вы сегодня даже заявку не подали. Это как в очереди: кто первый занял, того и место. Экспертиза по существу идет от года до полутора. Значит, до весны следующего за этой весной года решения не будет.
– Полтора года.
– Примерно. – Ольга Тимофеевна постучала ручкой по столу. – Теперь хорошее. Пока знак не зарегистрирован, у них нет исключительного права. Запретить вам они ничего не могут. Ни варить, ни продавать, ни писать свою фамилию на банке. Могут пугать письмами. Письмами вас будут пугать регулярно, привыкайте.
– А когда зарегистрируют?
– Тогда будет неприятно. – Она посмотрела на Катю поверх очков. – Но не смертельно. Есть пункт про обозначения, тождественные фамилии известного лица: такое регистрируют только с согласия этого лица. Вы сейчас не известное лицо, вы женщина с тетрадкой. А вот если за полтора года о Пряхиной будут писать, если у вас будут продажи, каталоги, отраслевая пресса, участие в выставках, тогда мы приносим все это в палату по патентным спорам и говорим: господа, вы зарегистрировали чужое имя, зная о нем. Это называется недобросовестность. Доказывается тяжело, но доказывается.
– То есть мне надо стать заметной раньше, чем они получат свидетельство.
– Вам надо стать заметной и оставить следы. – Ольга Тимофеевна написала на листке два слова и подчеркнула. – Следы, Екатерина Сергеевна. Даты. Все, что можно подтвердить бумагой.
– У меня есть тетрадь. Рабочая, с девятого года.
– Тетрадь дома в ящике не документ. Это просто тетрадь. – Поверенная развела руками. – Другое дело, если бы вы ее когда-нибудь предъявляли третьему лицу с фиксацией даты.
Катя вспомнила сырники на набережной и голос Аркадия Львовича. Женщина, говорим, ты рецепт борща еще запечатай.
– Сколько стоит вести меня?
– Свою заявку подадим комбинированную, слово плюс графика, чтобы не биться лоб в лоб. Пошлины около тридцати пяти. Мне шестьдесят за все ведение, можно частями.
– Возьмите частями.
Дома Катя села на пол в коридоре и достала синюю тетрадь.
Она листала ее медленно, страницу за страницей. Пятна от масла. Ее почерк, тогда еще круглый. Цифра четырнадцать в кружке на восемнадцатом листе, напротив строки: «выдержка 40 мин лишних при 52, иначе не раскрывается».
Между сорок вторым и сорок третьим листом лежал плотный конверт, склеенный от старости.
Она забыла про него настолько прочно, что несколько секунд просто смотрела.
Внутри было два предмета.
Первый: бланк с гербом. «Свидетельство об удостоверении времени предъявления документа». Нотариус такой-то, город такой-то, шестнадцатое июня две тысячи одиннадцатого года. Предъявлена тетрадь рабочая, листы с первого по сороковой, прошито и скреплено печатью, копия хранится в делах нотариуса.
Она подавала ее сама, в свой выходной, потому что прочитала в журнале статью и весь вечер спорила с Олегом, а он смеялся и говорил, что она играет в шпионов.
Второй предмет был фотографией. Бумажной, десять на пятнадцать, выцветшей по краю.
Ворота на Заводской, двенадцать. Снег. Семь человек. Витя Гуляев с сигаретой. Олег в пуховике, молодой, худой, с этим своим глупым счастливым лицом.
И она с краю, в растянутом сером свитере, с ведром.
Катя долго сидела на полу.
Потом встала, положила фотографию на подоконник, лицом в комнату, и пошла звонить Жанне.
Жанна Ляшко училась с ней на одном потоке и держала теперь маленькую испытательную лабораторию при пищевом комбинате: два помещения, вытяжка, старый реактор на пятьдесят литров.
– Восемнадцать квадратов, двадцать две в месяц, вода и свет мои, реактор по графику, – сказала Жанна по телефону, не спросив ни слова про развод. – Кать, ты только сразу скажи: ты играешься или ты работать?
– Работать.
– Тогда приезжай в среду с деньгами.
Машину Катя продала в четверг.
Серебристый кроссовер, три года, полный дилерский сервис, тот самый, который «остается вам». Покупатель приехал с женой, они обошли машину два раза, и жена сказала мужу вполголоса, что цвет немаркий.
– Дворник левый скрипит, – сказала Катя. – Я так и не поменяла. Резинка стоит четыреста рублей.
– Спасибо, что сказали, – удивился мужчина.
Она пересчитала перевод в приложении. Взяла на сдачу старую «Ладу» у соседа за двести тысяч, с прицепным и без кондиционера.
Осталось миллион девятьсот сорок тысяч. Все ее деньги на земле.
Аренда за три месяца вперед: шестьдесят шесть.
Гомогенизатор погружной, бэушный: сто девяносто.
Весы аналитические, новые, без щербины на крышке: пятьдесят восемь.
Сырье первой закупки: триста двадцать.
Пошлины и поверенная: пятьдесят пять.
Регистрация ИП: пошлины нет, только час в МФЦ.
В пятницу вечером она открыла сайт выставки.
Ближайшая была в апреле, через пять месяцев. Та самая, где Лера уже рисовала сто пятьдесят макетов под новую «Тайгу». Катя посмотрела на дату и поняла, что за пять месяцев она сделает только позор: сырую линейку, кривые этикетки и лицо человека, который пришел доказывать.
Она пролистала ниже.
Следующая весенняя выставка стояла через семнадцать месяцев.
Полтора года. Ровно столько, сколько Ольга Тимофеевна отвела экспертизе.
Катя открыла схему павильона. Дорогие острова в центре были заняты на два года вперед. Она увела карту в правый нижний угол, где ряды сужались и заканчивались служебным выходом.
Стенд D-47. Два квадратных метра. Дальний ряд, предпоследнее место, напротив колонны.
Бронь с предоплатой шестьдесят восемь тысяч. Внизу, серым мелким шрифтом: предоплата не возвращается при отказе позднее чем за девяносто дней до начала мероприятия, а также при отказе по инициативе экспонента.
Она читала эту строчку четыре раза.
Шестьдесят восемь тысяч за место, до которого полтора года, у колонны, в ряду, куда люди заходят, только если ищут туалет.
Катя ввела номер карты и нажала оплатить.
Пришла квитанция. Она распечатала ее в Жанниной лаборатории в среду и повесила над рабочим столом на канцелярскую кнопку, рядом с фотографией с Заводской.
Олегу она написала в понедельник вечером, как обещала, одной строкой:
«Заявление я не забираю. Спасибо за предложение».
Он не ответил ни в понедельник, ни потом.
Свидетельство о перемене имени она получила через девятнадцать дней, в окне номер три, у Тамары Ивановны, которая посмотрела на нее поверх очков и сказала:
– Расписываться будете по-новому. Тренировались?
– Тренировалась.
Первую партию она варила в субботу.
Приехала в семь утра, включила свет, надела серый свитер с дыркой на локте, потому что халат остался в «Верте» вместе со всем остальным.
Три позиции. Балансирующий крем на живице, плотный бальзам для рук, который она когда-то делала для свекровиных пальцев, и та самая «Тайга», без единого чужого слова в составе, честная, с сорока лишними минутами выдержки при пятидесяти двух градусах.
Реактор гудел. Жанна два раза заглядывала, ничего не спрашивала, приносила чай.
К шести вечера на столе стояло шестьдесят банок. Стекло, тридцать миллилитров, черная крышка.
Этикетки Катя нарисовала сама, в бесплатном редакторе, и напечатала в типографии за углом на самоклейке: сто штук, четыреста двадцать рублей.
Она взяла первую банку и приложила этикетку криво.
Отодрала. Ноготь оставил на бумаге белую царапину.
Взяла вторую этикетку, выровняла по шву стекла, прижала большим пальцем от центра к краям, как учил ее когда-то Витя Гуляев с наклейками на бочках.
Прямо.
ПРЯХИНА. Ниже мелко: балансирующий крем, партия 001, 60 шт.
Она поставила банку на подоконник, рядом с фотографией.
Телефон зазвонил в половине восьмого. Аркадий Львович.
– Катюша! Ты как? Я тебя обыскался, у тебя номер тот же?
– Тот же.
– Слушай. – Он выдохнул, и она услышала, как он закрывает дверь. – Я тут подумал. Я тебе дам денег.
Катя смотрела на банку.
– Сколько?
– Три миллиона. Своих, не спрашивай откуда, я сорок лет работаю. Беспроцентно, отдашь когда сможешь, хоть через семь лет. Открывай что хочешь, аренду, оборудование, я тебе и покупателей приведу, у меня в Ростове знакомые сети.
– Аркадий Львович.
– Одно условие, Катюш. Одно. – Голос у него стал тише. – Никаких выставок. Совсем. Ни весной, ни через год, ни через два. Работай тихо, продавай хоть вагонами, только не появляйся там, где Олег.
Катя молчала. За окном шел мокрый снег, и от банки на подоконнике по стеклу тянулась длинная тень.
– Ты подумай, не отвечай сейчас, – заторопился Аркадий Львович. – И вот еще что. Ты только не пугайся. Гончаров вчера запросил у меня все документы за одиннадцатый год. Все подряд, договоры, акты, переписку.
– Зачем ему одиннадцатый год?
– Он сказал: и нотариальные тоже. – Аркадий Львович помолчал. – Катюш. Он спрашивал, к какому нотариусу ты тогда ходила.