Глава 1. Вас больше нет в этой группе

Дождь шел четвертый час, и парковка у музыкальной школы стала мелким серым озером.

Катя сидела в машине, положив телефон на руль. Племяннице Даше сегодня исполнялось четырнадцать. Катя набрала поздравление, стерла, набрала заново, приложила фотографию торта, который пекла ей прошлой осенью: три яруса и кривая ромашка из мастики.

Отправить.

Рядом с сообщением загорелся красный восклицательный знак. Она нажала еще раз. Потом еще.

«Вы больше не участник этой группы».

Группу «Наши» Катя завела семь лет назад, когда у Людмилы Ивановны первый раз прихватило сердце и всем срочно понадобился один общий номер. Четырнадцать человек. Сестры Олега, их мужья, дети, тетя Валя из Лисок, которая писала только голосовыми по три минуты. Дни рождения всех четырнадцати лежали у Кати в голове ровно, как таблица умножения. Она их никогда не записывала.

Она открыла личную переписку со свекровью и напечатала: «Людмила Ивановна, меня почему-то выкинуло из чата».

Сообщение ушло. Через минуту галочки посинели. Ответа не было.

Дверь школы распахнулась. Соня побежала через лужи, прижимая к животу папку с нотами, села в машину и впустила холод и запах мокрой шерсти.

– Ты почему без зонта? – спросила Катя.

– Он в шкафчике.

– Значит, зонт сухой.

Соня не улыбнулась. Шестнадцать лет, подведенные глаза, наушник в одном ухе всегда, даже когда музыка не играет.

– Сонь. Меня удалили из «Наших».

– Я знаю.

Пауза вышла длиннее светофора.

– Откуда?

– Бабушка утром написала. Сказала, так будет проще. Всем.

Катя посмотрела на дворники. Левый скрипел с сентября, она все собиралась его поменять и не меняла, потому что машину обслуживал водитель Олега, а просить водителя Олега стало неудобно еще в феврале.

– А тебе проще? – спросила она.

– Мам, у меня в субботу пробник по русскому.

Соня вставила второй наушник, и разговор кончился.

Дома Катя открыла ноутбук, потому что Гончаров прислал письмо: «Екатерина Сергеевна, к заседанию уточните, пожалуйста, состав имущества». Вежливо, на «вы», с подписью в три строки. Илья Андреевич Гончаров вел все юридические дела «Верты» одиннадцать лет и на дне рождения Сони танцевал с ней польку.

Она зашла на сайт налоговой и заказала выписку по своей же компании. Файл открылся мгновенно.

Раздел «Сведения об участниках».

Верников Олег Петрович, семьдесят процентов.

Дорошин Аркадий Львович, тридцать процентов.

Она пролистала вниз, до конца, потом вверх, потом снова вниз, как будто строчку можно было найти, если посмотреть внимательнее. Строчки не было. Дата внесения изменений: четвертое марта.

Четвертого марта она возила Соню к ортодонту.

А третьего марта была суббота, и она жарила блины, и Олег вошел на кухню с синей папкой, положил ее на угол стола, подальше от масла.

– Кать, подпиши, это техническое.

– Что за техническое?

– Банк не любит, когда в учредителях много физлиц. Залог по кредитной линии. Формальность на квартал.

Он протянул ей ручку. Дешевую белую ручку с логотипом их первой выставки, две тысячи четырнадцатый год, они тогда сами клеили эти логотипы вечером в номере. Катя вытерла руки о полотенце и подписала, не читая, потому что блин на сковороде начинал гореть, а она за девятнадцать лет ни разу не читала того, что подписывала для него.

Она набрала Аркадия Львовича.

– Катюша! – сказал он слишком радостно. – Я тебе перезвоню, я в отпуске.

– Аркадий Львович, я в выписке.

Пауза.

– Что в выписке?

– Меня в выписке нет.

Он подышал в трубку. Где-то у него играло радио, обычное автомобильное радио, никакого отпуска.

– Катюш, – сказал он наконец. – Я тебе как крестный отец Сони говорю: не лезь. Олег тебя не обидит. Он же не зверь.

– Он не зверь, – согласилась Катя.

Она положила трубку первой, чего не делала никогда.

В понедельник она поехала за вещами.

Производство «Верты» стояло на окраине, за железнодорожным переездом: два ангара, крашеный забор, парковка на сорок мест. Восемь лет назад тут было поле с бурьяном, а первый цех у них был на Заводской, двенадцать, сто двадцать квадратов с подтекающей крышей.

На проходной сидел новый охранник и долго искал ее в списке.

– Как фамилия?

– Верникова.

Он поднял глаза. Потом опустил. Потом позвонил кому-то и сказал в трубку негромко: «Тут женщина, говорит, Верникова».

Пропуск ей выписали разовый, категория «посетитель», с зеленой полосой.

Внутри пахло как всегда: теплый воск, спирт, немного цитруса от мойки. Этот запах она узнала бы с завязанными глазами в любой точке страны.

Коридор к лаборатории шел мимо стены с фотографиями. Стену придумала она, в шестнадцатом году, когда компания переехала и все стало слишком гладким. Двенадцать снимков в одинаковых черных рамках, история «Верты» по годам. Первый кадр: две тысячи девятый, Заводская, двенадцать, семь человек у ворот, снег, Витя Гуляев с сигаретой, Олег в пуховике, и она с краю, в растянутом сером свитере, с ведром в руке, потому что за десять минут до этого домывала пол.

Катя дошла до стены и остановилась.

Кадр был тот же. Ворота, снег, семь человек. Только людей было шесть, и Витя стоял чуть иначе, и сигарета у него была не прикурена.

Правого края с ведром не существовало.

– Другим аппаратом снимали, – сказал Витя за ее спиной.

Он постарел за эти годы больше всех, оброс, стал ходить враскачку. Пахло от него сваркой и валидолом.

– В том году две камеры было, Толик еще с мыльницей бегал. Лерочка нашла второй кадр в архиве. Говорит, свет лучше.

– Свет лучше, – повторила Катя.

– Кать. – Витя посмотрел в сторону. – Я сказал, что так нехорошо. Мне сказали, что это сайт, а не музей.

В лаборатории Марина Ковалева паяла что-то в ноутбуке и не подняла головы, когда Катя вошла. На столе стояли ее весы, аналитические, с щербиной на крышке, Катя их покупала в Твери с рук в две тысячи одиннадцатом.

– Марин.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна.

Три года они были на «ты». Катя вытащила ее из школьной лаборантской, доучивала два года, возила на курсы в Питер за свой счет.

– Я за тетрадью и за весами.

– Весы на балансе, – сказала Марина в экран. – Их нельзя.

– Хорошо.

Катя открыла нижний ящик стеллажа. Тетрадь лежала там, где всегда: клеенчатая обложка, синяя, углы обтерлись до картона. Первая рабочая тетрадь, две тысячи девятый и десятый год. Ее почерк, ее сокращения, ее дурацкая привычка ставить рядом с ключевым шагом жирную цифру четырнадцать в кружке.

Она сунула тетрадь в сумку.

– Марин, посмотри на меня.

Марина подняла глаза. Они были красные.

– У меня ипотека до сорок седьмого года, – сказала она. – И мама в Валуйках.

– Я знаю.

– Вы не знаете. У вас никогда не было ипотеки.

Это была правда, и от нее Кате стало нечем дышать сильнее, чем от стены в коридоре.

В дверях стояла Лера. Двадцать девять лет, светлые волосы, аккуратная папка, бейдж «бренд-директор». Она пришла в компанию в позапрошлом году и за полгода перебрала им весь визуал.

– Екатерина Сергеевна, вам помочь донести?

– Я справлюсь.

– Я провожу.

Они дошли до проходной молча. У турникета Лера вдруг сказала:

– Вы очень много сделали. Я правда так думаю. Я разбирала архив, я видела накладные за одиннадцатый год, вы возили сырье на своей машине.

– Возила.

– Просто это уже другая компания. – Лера произнесла это без злости, тихо, как диагноз. – Извините.

Катя вышла на парковку и поняла, что не может вспомнить, где оставила машину.

Заседание назначили на среду, на десять сорок.

Она приехала в девять и просидела час на подоконнике в конце коридора, потому что в зале ждала женщина с грудным ребенком и двумя пакетами документов, и Кате стало стыдно занимать стул.

Олег пришел в десять тридцать восемь, в темном пальто, один. От него пахло тем самым парфюмом с кедром, который она выбирала ему в дьюти-фри восемь лет назад и с тех пор дарила каждый декабрь.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Он посмотрел на ее сумку, на клеенчатый угол тетради, торчащий наружу, и ничего не сказал.

Судья Прохорова читала быстро. Общего имущества, подлежащего разделу, стороны не заявляют. Спора о детях нет, ребенок остается проживать с матерью. Расторгнуть брак между Верниковым Олегом Петровичем и Верниковой Екатериной Сергеевной.

Одиннадцать минут. Катя засекла машинально, как засекала выдержку эмульсии.

Девятнадцать лет, три квартиры, два цеха, роды в областной больнице в снегопад, шестьсот километров с бидонами живицы в багажнике, ночь, когда сгорел реактор и они вдвоем оттирали копоть до утра.

Одиннадцать минут.

В коридоре ее догнал Гончаров. Расстегнутое пальто, портфель, виноватое лицо.

– Екатерина Сергеевна. Пара технических моментов.

– Слушаю.

– Машина остается вам, ПТС переоформим на следующей неделе, я подготовлю. Квартиру на Гвардейской компания оплачивает до тридцать первого декабря, дальше вы решаете сами. – Он помолчал. – И еще. Осенью отраслевая выставка. Олег Петрович просил передать: не надо.

– Что не надо?

– Не надо появляться. – Гончаров смотрел на свой портфель. – Это не запрет. Это рекомендация. Я обязан был передать формулировку дословно.

– Дословно вы уже передали.

– Екатерина Сергеевна. – Он поднял глаза, и на секунду это был человек, который танцевал польку с восьмилетней Соней. – Возьмите себе юриста. Своего. Не моего знакомого, а вообще чужого.

Он ушел первым.

Отдел ЗАГС находился в двух кварталах, в сером здании с колоннами. Катя посмотрела на часы: четырнадцать сорок. До закрытия было два часа двадцать минут.

Окно номер три. Табличка: «Перемена имени, внесение исправлений». Очередь из одного человека.

За стеклом сидела Тамара Ивановна, женщина лет шестидесяти с прической как из телевизора девяностых.

– Слушаю вас.

– Я хочу вернуть добрачную фамилию.

– Развод сегодня?

– Сегодня.

– Решение суда вступит в силу через месяц. – Тамара Ивановна достала бланк. – Если вы возвращаете фамилию в рамках расторжения брака, это одна процедура. Но брак уже расторгнут по решению, и в записи акта вы остались Верниковой. Значит, будет перемена имени. Отдельная услуга.

– Хорошо.

– Госпошлина тысяча шестьсот. Срок рассмотрения до месяца, у нас обычно недели три. Ваша прежняя фамилия?

– Пряхина.

Тамара Ивановна написала печатными буквами и повернула бланк.

– Здесь причина. Пишите своими словами, коротко.

Катя взяла ручку, прикованную к стойке на веревочке. Веревочка была короткая, приходилось наклоняться.

Она написала: «Возвращаю фамилию, которую носила до брака».

– Теперь слушайте внимательно, я говорю один раз. – Тамара Ивановна загибала пальцы. – Свидетельство о перемене имени получите здесь. Дальше паспорт, тридцать дней, через МВД или госуслуги. СНИЛС, полис ОМС, ИНН, водительское удостоверение, загранпаспорт, банковские карты, все счета, работа, трудовая книжка, страховая, управляющая компания, оператор связи. Диплом не меняют, к нему прикладываете свидетельство. Недвижимость перерегистрировать не надо, но при сделке приложите. Все успели?

– Почти.

– Дети есть несовершеннолетние?

– Дочь. Шестнадцать.

– Фамилия ребенка не меняется, – сказала Тамара Ивановна. – Это надо понимать сразу, чтоб потом сюда не приходить с криком. Ребенок остается Верникова. По вашему заявлению мы внесем изменения в запись акта о ее рождении, но только в графу «мать». Там будете вы, новая. А она останется прежняя.

– То есть в свидетельстве дочери я буду другая женщина.

– В свидетельстве дочери вы будете вы, – спокойно ответила Тамара Ивановна. – Просто под другой фамилией. Люди это тяжело переносят, поэтому я и предупреждаю. Заявление на изменение записи о ребенке пишем сразу или потом?

Катя посмотрела в окно. Через дорогу мужчина в оранжевом жилете сбивал ломом лед с крыльца, методично, по одному куску.

– Потом, – сказала она.

– Правильно. Спешить некуда, вы никуда не денетесь.

В машине Катя разложила на коленях квитанцию. Восемьсот рублей она уже заплатила через терминал в холле, второй платеж шел за выдачу.

На обороте квитанции было пустое место.

Она достала ручку и расписалась.

Подпись начиналась с большой петли, потому что девятнадцать лет она начиналась с буквы «В», и рука вела петлю сама, без участия головы.

Катя зачеркнула. Расписалась снова, с «П». Вышло чужое, детское, с дрожащим хвостом.

Она расписалась в третий раз, в четвертый, в шестой, заполняя оборот квитанции косыми рядами, пока подпись не перестала спотыкаться.

Пряхина.

По-деревенски, как он говорил все девятнадцать лет. Пряхина, Кать, ну ты сама послушай, как это звучит на визитке.

Она сложила квитанцию вчетверо и убрала в тетрадь с клеенчатой обложкой, между страницами за март две тысячи десятого.

Телефон звякнул. Сообщение от Сони: «Мам, я у бабушки. Она блины напекла».