Глава 2. Двести тысяч и одна подпись

Пирог она пекла три часа, с картошкой и грибами, на том самом тесте, которое Людмила Ивановна одобряла последние девятнадцать лет с одной и той же оговоркой: соли многовато.

К подъезду Катя подошла в семь вечера, держа противень на вытянутых руках, как поднос с орденами.

Дверь открыла Соня.

— Мам, ты чего.

— Я за тобой. И вот.

В квартире работал телевизор, громко, потому что Людмила Ивановна не признавала слуховой аппарат. Пахло валокордином и вареным луком.

— Катя, — сказала свекровь из кресла, не вставая. — Ты садись.

Катя поставила противень на кухонный стол и села на табурет, на котором сидела с двухтысячного года.

— Людмила Ивановна, я по поводу чата.

— Какого чата.

— «Наши». Вы меня удалили.

Старуха взяла пульт и убавила звук. Это заняло у нее секунд двадцать, и все двадцать секунд Катя смотрела на ее руки, узловатые, в коричневых пятнах, руки, которые она мазала своим же кремом каждый вечер два года подряд, когда свекровь лежала после перелома.

— Я тебя не удаляла, — сказала Людмила Ивановна. — Я попросила Иру. Я в этих кнопках не понимаю.

— Зачем?

— Затем, что там четырнадцать человек и все читают. Ты бы написала что-нибудь про Олега, Танька бы ответила, начался бы базар. Я старая, Катя. Мне не нужен базар.

— Я бы не написала.

— Ты бы не написала, — согласилась свекровь. — Ты и раньше никогда ничего не писала. За тебя всегда решали, а ты соглашалась, и я думала, какая хорошая девочка.

Она посмотрела в телевизор.

— Я тебе тридцать раз говорила: оформи что-нибудь на себя. Квартиру, долю, хоть гараж. Ты смеялась.

— Мы были одна семья.

— Все одна семья, пока не два адреса. — Людмила Ивановна помолчала. — Катя, я тебя люблю. Но у меня один сын. Ты пирог оставь, я утром разогрею.

В машине Соня долго молчала, потом сказала:

— Ты зачем это сделала.

— Что.

— Пирог.

Катя не ответила. Левый дворник скрипел.

В четверг она поехала на собеседование в «Аквалон».

Это был их прямой конкурент, третий по обороту в регионе, серые корпуса за Северным мостом. Кате было сорок четыре года, и она восемь лет не сидела ни на одном собеседовании в жизни, потому что все восемь лет была женой владельца.

Резюме она составляла в четыре часа ночи и трижды стирала строчку «домохозяйка».

Технический директор Рустам Ахметович Сафин оказался невысоким, лысым и очень быстрым. Он не стал спрашивать про сильные и слабые стороны. Он поставил перед ней три пронумерованных флакона без этикеток.

— Работайте.

Катя открыла первый. Понюхала с расстояния, потом поднесла ближе, растерла каплю между пальцами, подождала.

— Крем-барьер, эмульсия прямая, жирность процентов двадцать пять. Консервант феноксиэтанол, много, чувствуется. Отдушка турецкая, дешевая, у нее верх разваливается за сорок минут.

Второй.

— Это ваш. «Аквалон Про», зимняя серия. У вас тут ошибка, кстати. Вы поменяли поставщика воска, и текстура поплыла, она вязнет на пятой минуте. Люди будут жаловаться, что липнет.

Сафин снял очки.

— Мы поменяли поставщика в августе.

— Значит, с августа жалуются.

Третий флакон она держала дольше остальных. Кедр, полынь, что-то тяжелое снизу, живичное.

— А это моя «Тайга», — сказала Катя. — Разобранная и собранная обратно. Плохо собранная. Вы взяли отдушку и забыли, что там дело не в отдушке.

— А в чем?

— В выдержке. Массу надо держать сорок минут лишних при пятидесяти двух градусах. Это не написано ни в одной спецификации, потому что это придумала я, и я записала это в тетради от руки.

Сафин смотрел на нее секунд пять.

— Оклад сто сорок, испытательный три месяца, — сказал он. — Кадры позвонят завтра, выйдете с понедельника. И, Екатерина Сергеевна. Про «Тайгу» вы мне больше при свидетелях не рассказывайте.

Она вышла на улицу и минуту стояла, глядя на серый корпус.

Сто сорок тысяч. Она не зарабатывала своих денег с две тысячи двенадцатого года.

Аркадий Львович назначил встречу в кафе на набережной и заказал сырники, хотя ему было нельзя.

— Катюша, ты похудела. Тебе идет.

— Аркадий Львович, мне нужно тридцать процентов.

Он аккуратно положил вилку.

— У меня их и было тридцать. Пятнадцать лет. Формально они были на Олеге, я знаю, но мы втроем сидели на Заводской и делили, и вы оба помните, кто варил первую партию.

— Катюш.

— Я не прошу подарить. Я прошу выкупить у него мою долю и продать ее мне в рассрочку. На десять лет. Под любой процент.

Аркадий Львович вытер рот салфеткой, потом сложил ее вчетверо, потом развернул обратно.

— Женька в марте едет на четвертый курс реабилитации, — сказал он. — Это девять тысяч евро без дороги. В шестнадцатом году, когда его сбили, Олег привез мне деньги в пакете через два часа после звонка. Не через два дня. Через два часа.

— Я помню. Я собирала этот пакет.

— Вот. — Он посмотрел ей в глаза первый раз за встречу. — И ты понимаешь, почему я не могу быть на двух сторонах. Я не благородный человек, Катюша. Я трусливый и старый, и у меня один ребенок.

Катя кивнула.

— Ты вообще зря сейчас дергаешься, — сказал он мягче. — Ты пересиди эту зиму. Весной у них большой запуск, «Тайга» в новой упаковке, они под нее весь выставочный стенд перестраивают, Лерка сто пятьдесят макетов нарисовала. Как отгремит, Олег подобреет. Он всегда после запусков добрый.

— Весной, — повторила Катя.

— В апреле. — Аркадий Львович снова взялся за вилку. — Слушай, а ты помнишь, как ты в одиннадцатом году таскалась к нотариусу со своими бумажками? Мы с Олегом ржали, помнишь? Женщина, говорим, ты рецепт борща еще запечатай.

— Помню.

— Хорошая ты была. Смешная.

Он заплатил за оба кофе и ушел первым, торопливо, как уходят от больных.

В пятницу Катя приехала в «Верту» по записи, как посетитель, с пропуском с зеленой полосой.

В переговорной она разложила на столе три распечатки. Всю ночь она считала себестоимость, всю ночь верстала таблицу в бесплатном редакторе и три раза пересчитывала фонд оплаты.

Олег вошел через двадцать минут после назначенного. Сел напротив, не снял пальто.

— Кать, у меня двенадцать минут.

— Мне хватит семи.

Она развернула к нему первый лист.

— Малая серия. Три позиции ручной варки, объем до двухсот банок в месяц, премиальный сегмент, цена втрое от вашей полки. Вы не умеете в ручное, у вас линия на восемь тонн, вам это невыгодно ставить. А мне выгодно. Я беру цех по вторникам, ночную смену, оплачиваю сырье и электричество, отдаю вам двадцать процентов с выручки.

— Дальше.

— Второй лист. Я не прошу долю. Я прошу договор подряда на год. Я не выхожу к вашим клиентам, не хожу на ваши переговоры, не появляюсь на выставке.

Олег читал. Он читал быстро, он всегда читал быстро, и в этом было единственное, чему он ее так и не научил.

— Хорошая математика, — сказал он. — Ты в цифрах всегда была лучше меня.

— Я знаю.

— И это правда обидно.

Он отодвинул листы.

— Кать, я скажу неприятное, но давай один раз и без слез. В двенадцатом году ты сама пришла и сказала: Сонька болеет, я побуду с ней год. Я не выгонял. Я сказал: конечно. Год стал десятью. Десять лет я вставал в пять и ложился в час, а ты варила пробы на кухне и присылала мне фотографии баночек.

— Эти баночки сейчас на твоей полке.

— Три позиции из сорока двух. — Он говорил ровно, без злобы, и от этого было хуже. — Я собрал завод, склад, логистику, сто девяносто человек с семьями. А ты собрала кухню. Я не спорю, что кухня была первой. Я спорю, что она осталась равной.

Катя держала руки под столом, чтобы он не видел.

— Ты вычеркнул меня со стены, Олег. Со стены. Это не про равенство.

— Стена была решением Леры, и я его согласовал, и да, это было мелко. — Он потер лицо. — Кать. Я не хочу с тобой воевать. Я хочу тебя закрыть. Хорошо закрыть, спокойно.

— Тогда подпиши подряд.

— Подпишу.

Она моргнула.

— Подпишу, — повторил Олег. — Двести тысяч в месяц фиксом, вторники твои, сырье за мой счет, а не за твой. Квартиру на Гвардейской оставляю за компанией до конца следующего года. Соне репетиторов и универ я и так тяну.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Два условия.

Катя развернула. Соглашение. Пункт первый: все рецептуры, разработки, рабочие записи и тетради, созданные в период с две тысячи девятого года, признаются служебным результатом и принадлежат обществу.

— Тетрадь ты уже забрала, — сказал он. — Я не буду ее у тебя отнимать. Я просто хочу бумагу.

— Второе условие.

— Забери заявление из ЗАГСа.

В переговорной было очень тихо. За стеной гудела линия розлива.

— Девятнадцать лет, — медленно сказала Катя, — ты просил меня сменить фамилию. Пряхина звучит по-деревенски, Кать. Пряхина не поставишь на визитку. Пряхина, ты бы еще Лаптева была.

— Просил.

— А теперь?

Олег посмотрел на нее спокойно, и в этом взгляде впервые не было ничего личного.

— А теперь Верникова стоит на банке, и ее знают в семи регионах. — Он пожал плечами. — Ты в этой фамилии двадцать лет. Она такая же моя, как твоя. Я не хочу, чтобы завтра где-нибудь всплыла вторая женщина с моей фамилией и своей баночкой.

— Я не буду делать баночку.

— Кать. — Он улыбнулся почти тепло. — Ты будешь.

Она взяла ручку. Обычную гелевую, из подставки на столе переговорной.

Рука лежала на бумаге. Двести тысяч в месяц. Вторники. Квартира до декабря следующего года. Соня со своими репетиторами по восемь тысяч за занятие.

Ей нужно было просто расписаться, как она расписывалась всю жизнь, не читая, потому что блин горел на сковороде.

— Дай мне сутки, — сказала она.

— До понедельника, — ответил Олег и посмотрел на часы. — Двенадцать минут вышли.

Кадровичка из «Аквалона» позвонила в субботу в десять утра, когда Катя стояла на табурете и разбирала антресоль.

— Екатерина Сергеевна, доброе утро. К сожалению, вынуждена сообщить: позиция закрыта внутренним переводом. Мы обязательно свяжемся с вами, если появится подходящая.

— Меня Сафин утверждал. В четверг.

— Позиция закрыта, Екатерина Сергеевна. Хорошего дня.

Катя постояла на табурете еще минуту.

Потом сняла с антресоли пакет, который не открывала с переезда. Внутри лежала зимняя резина, детские лыжные ботинки Сони и серый свитер, растянутый в вороте, с дыркой на локте и коричневым пятном от воска у подола.

В нем она мыла пол на Заводской, двенадцать, в две тысячи девятом, в тот день, когда их фотографировали у ворот.

Катя положила свитер отдельно, на стул. Выбрасывать не стала.

Телефон дзинькнул. Марина Ковалева: «Екатерина Сергеевна, извините меня».

Через минуту: «Сообщение удалено».

Соня вернулась в шесть и до ужина сидела в комнате. За столом она ела молча, а потом положила вилку и спросила:

— Ты фамилию меняешь?

— Да.

— И когда собиралась мне сказать?

— Сонь, я подала заявление в среду. Я тебе сказала бы, когда придет свидетельство.

— То есть через месяц. — Соня смотрела в тарелку. — Папа сказал сегодня. Он показал мне бумагу. Там про мое свидетельство о рождении. Что тебя оттуда уберут.

— Не уберут. Поменяют фамилию в графе «мать».

— Это одно и то же!

Она сказала это громко, и Катя поняла, что дочь готовила этот крик весь день и все равно не смогла сказать спокойно.

— Мам, ты понимаешь, что у нас будут разные фамилии? Я Верникова. Ты будешь никто. Меня в школе спросят, и я что скажу?

— Скажешь, что твою маму зовут Екатерина Пряхина.

— Я не хочу это говорить!

Соня встала так резко, что табурет упал.

— Ты сначала сделала, а потом сообщила. Как папа. Вы одинаковые, вы оба сначала делаете.

Она ушла в комнату и закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, аккуратно, и это было страшнее.

В воскресенье Катя вернулась из магазина в четыре часа.

У подъезда стоял черный «крузак» Олега с включенными фарами. Соня выкатывала из двери чемодан, тот самый, красный, с которым ездила в лагерь.

Катя опустила пакеты прямо на асфальт.

— Сонь.

— Я поживу у папы. У меня оттуда до репетитора двадцать минут, а отсюда час десять.

— Соня.

Дочь остановилась. Она стояла в трех шагах, в куртке нараспашку, и очень старалась держать лицо.

— Мам, я не выбираю. Правда. Просто ты сейчас все ломаешь, и я не могу под этим жить, у меня одиннадцатый класс.

— Я не ломаю. Я собираю.

— Ты вычеркнула фамилию, — сказала Соня. — Он вычеркнул тебя, ты вычеркнула фамилию. Я не хочу быть следующей в этом списке.

Она подкатила чемодан к машине. Олег вышел, забрал ручку, закинул его в багажник, ничего не сказал.

Катя догнала его у водительской двери.

— Олег. Ей шестнадцать. Ты не имеешь права.

— Она сама позвонила. — Он сел за руль и опустил стекло. — Я не звал, Кать. Она набрала в час дня и сказала: забери.

Он посмотрел на нее снизу вверх, и на секунду в его лице появилось что-то похожее на жалость.

— Насчет понедельника, — сказал Олег. — Ты все равно заберешь заявление. Просто ты пока не знаешь почему.

— Знаю. Я не заберу.

— Тогда завтра утром открой реестр товарных знаков. — Он тронул стекло вверх. — Класс третий. Косметика.

Стекло поднялось.