Глава 3. Своя половина шкафа

Молоко в Сониной чашке чуть покачивалось. Гриша держал ее слишком крепко, как будто это была не чашка, а поручень в трясущемся вагоне.

– Гриш.

– Я не подслушивал, – сказал он. – Я вышел, а тут это.

– Я знаю.

Он поставил чашку на стол. Аккуратно, без стука.

– Это про меня было?

Можно было соврать. Марина за неделю в этой квартире соврала уже раз двадцать: про командировку, про то, что мама скоро, про то, что все хорошо. Двадцать первый дался бы легко.

– Про тебя, – сказала она.

Он сел. Не напротив, а сбоку, на угол табурета, как садятся на минуту.

– Ноябрь, – произнес он. – Остановка у пятого корпуса.

– Ты помнишь.

– Марин, я станки помню, которые двенадцать лет назад разбирал. Конечно, я помню.

За стеной у соседей сверху перестала идти вода, и тишина сделалась совсем плотной.

– Я тебе звонил, – сказал Гриша. – Одиннадцать раз. Я считал, потому что на двенадцатом решил, что все, хватит, я не идиот.

– Я помню.

– Ты помнишь.

– Все одиннадцать.

Он потер лицо ладонью, медленно, сверху вниз.

– И что это было?

Марина смотрела на пачку хлопьев на столе. Она стояла там уже неделю, и никто ее не убирал, и почему-то именно эта пачка помогала держаться.

– Лера пришла ко мне в общежитие, – сказала она. – Вечером, в среду. Села на кровать и сказала: он мне нужен. Не нравится. Нужен. Она тогда таблетки пила после больницы, ты не знал?

– Не знал.

– Никто не знал. Мама сказала, что это семейное дело.

– И?

– И она сказала: Марин, ты сильная, ты себе еще сто раз найдешь, а я не найду.

Гриша молчал.

– И я отдала, – сказала Марина. – Просто перестала брать трубку.

– Отдала.

– Да.

– Меня, – уточнил он. – Живого.

Она впервые за весь разговор посмотрела ему в лицо и не отвела глаз.

– Мне было двадцать. Я думала, что делаю благородно.

Гриша встал.

Он прошел к окну, оперся руками о подоконник и постоял так, глядя во двор, где горел один фонарь и качели чуть двигались от ветра.

– Знаешь, что самое поганое, – сказал он в стекло. – Я семь лет думал, что я тебе тогда просто не подошел. Что ты посмотрела и решила: нет. Я с этим нормально жил, это бывает.

Он повернулся.

– А оказывается, меня отдали. Как кружку.

– Гриш.

– Не надо. – Он поднял ладонь. – Я не тебе. Я вообще.

Из детской донеслось короткое сонное хныканье, и оба замерли, и оба одновременно шагнули к двери, и остановились, потому что вышло глупо.

Хныканье стихло.

– Иди спать, – сказал Гриша. – Мне в шесть вставать.

Он вышел в коридор и там, уже в темноте, остановился.

– Марин.

– Что?

– Я тогда не потерялся, – сказал он. – Меня отдали. Это разные вещи.

Дверь его комнаты закрылась без скрипа, потому что петли были смазаны.

Женщина из опеки пришла в понедельник, в половине одиннадцатого утра.

Их было двое: инспектор Ольга Ивановна, невысокая, в темно-синем пальто, с папкой, и вторая, помоложе, которая всю дорогу молчала и что-то отмечала в блокноте.

– Поступил сигнал, – сказала Ольга Ивановна, разуваясь в прихожей. – Мы обязаны проверить. Вы кем ребенку приходитесь?

– Тетя.

– Отец дома?

– Отец со смены, спит. Сейчас разбужу.

Гриша вышел через минуту, в футболке наизнанку, с отпечатком подушки на щеке, и стоял посреди своей же кухни, как в чужом кабинете.

Ольга Ивановна работала быстро и без злобы.

Открыла холодильник: молоко, творог, курица, банка борща. Заглянула в шкаф с крупами. Посмотрела спальное место, постельное белье, окно, батарею.

– Розетки, – сказала она.

– Что розетки?

– Заглушки есть?

Гриша молчал.

– Нету, – сказала Марина. – Сегодня купим.

Инспектор кивнула молодой, и та записала.

– Ребенок один в квартире оставался?

– Нет, – сказал Гриша. – С соседкой.

– Соседке сколько лет?

– Семьдесят восемь.

Ольга Ивановна села за стол и разложила бумаги.

– Григорий Андреевич, где мать ребенка?

– Уехала.

– Куда?

– Не знаю.

– Когда вернется?

– Не знаю.

– Она с вами на связи?

Гриша посмотрел на Марину.

– Со мной нет, – сказал он.

– Со мной да, – сказала Марина. – Один раз. Сорок секунд.

Инспектор писала.

– Смотрите, как это выглядит с нашей стороны, – сказала она, не поднимая головы. – Ребенок трех лет. Мать отсутствует неизвестно где, местонахождение не установлено. Отец работает сменами по двенадцать часов, включая ночные. Постоянно проживающих взрослых в квартире, кроме отца, нет. Плюс сигнал от соседей: ночные крики, ребенок без присмотра.

– Она кричит, потому что у нее мать ушла, – сказала Марина.

– Я не спорю. – Ольга Ивановна наконец подняла глаза, и они оказались усталыми и совершенно человеческими. – Я вам объясняю, что я обязана написать в акте. И что дальше это идет на комиссию. Семью поставят на учет как находящуюся в трудной жизненной ситуации. Это не изъятие, это контроль. Но контроль это визиты, справки и бумаги, и все это ляжет на вас.

– Я уволюсь, – сказал Гриша. – Пойду сторожем.

– И через месяц вы вдвоем на пятнадцать тысяч, – сказала Марина. – И вот тогда придет уже другая комиссия.

В кухне стало тихо.

– Есть еще одна сложность, – сказала инспектор. – Мать в родительских правах не ограничена. Она ничего не нарушила формально: ребенок оставлен с отцом, а не на улице. Это значит, что все вопросы по ребенку решает она наравне с отцом. Пособие, документы, садик, медицина, выезд куда-либо. И она может в любой день приехать и забрать дочь. И будет права.

Марина стояла у окна и слушала, как отбойным молотком в голове стучит слово "права".

– То есть матери придется дать о себе знать, – сказала Ольга Ивановна и закрыла папку. – Так или иначе. Лучше по-хорошему.

Валентину Сергеевну Марина встретила на площадке, когда провожала комиссию.

Соседка не пряталась. Она стояла у своей двери в халате, с ключами в кулаке, и смотрела прямо.

– Я звонила, – сказала она. – Я.

Марина молча ждала.

– Ты можешь меня хоть на порог не пускать. – Голос у старухи дрогнул, но она его выправила. – Я в прошлом году так же промолчала, милая. Этажом ниже. Мне тоже казалось, что не мое дело и что люди сами разберутся. Они разобрались. Мальчика на скорой увезли.

Она сглотнула.

– Я борщ принесу в четверг, – сказала она и закрыла дверь.

За заглушками они пошли вдвоем.

Хозяйственный был через двор, тесный, с запахом резины и стирального порошка, и продавщица выложила на прилавок три вида: белые, прозрачные и с ключиком.

– С ключиком надежнее, – сказала она.

– Берем с ключиком, – сказал Гриша.

Он расплатился, ссыпал сдачу в карман и вышел на улицу, и там встал у стены, и Марина поняла, что он не пойдет никуда, пока не скажет.

– Она приедет, – сказал он. – Ты это понимаешь?

– Понимаю.

– Не потому, что соскучилась. А потому, что ей позвонили и напугали.

– Понимаю.

Он смотрел на пакет с заглушками в своей руке.

– Я не удержу, Марин. Мне сказали: мать в правах не ограничена. Значит, она войдет, возьмет Соню за руку и выйдет. И я буду стоять в коридоре с этими розетками.

Она подняла руку и на секунду положила ладонь ему на предплечье, поверх куртки, и убрала.

Обычный жест. Так трогают человека в очереди, чтобы сказать, что он забыл сдачу.

Гриша посмотрел на это место на рукаве.

– Пойдем, – сказала Марина. – В два часа тихий час, надо успеть до подъема.

Всю дорогу до дома они молчали, и молчание было не пустое, а такое, в котором обоим было тесно.

Тиграну Марина позвонила в тот же день, в четыре часа, сидя на скамейке у детского сада за двадцать минут до того, как выведут группу.

– О, – сказал он. – Ты вспомнила.

– Тигран, бери Дашу.

Пауза была длинная.

– Ты понимаешь, что я тебе эту кухню второй раз не предложу?

– Понимаю.

– Марин, ты три года пахала. Три года. Ты у меня в декабре прошлого года с температурой тридцать девять банкет вытащила.

– Помню.

– И ты мне сейчас говоришь: бери Дашу.

– Да, – сказала Марина. – Я тебе сейчас говорю: бери Дашу.

Он вздохнул в трубку, и в этом вздохе было больше сочувствия, чем во всех словах матери за неделю.

– Расчет переведу до пятницы, – сказал Тигран. – И слушай. Если через полгода вернешься, я тебя возьму. Не на кухню. Просто возьму.

Билет она не стала обменивать. Она его сдала.

Приложение написало "возврат оформлен" и удержало комиссию, и на этом воскресенье двадцать один сорок перестало существовать.

Кирилл выслушал ее молча до конца.

– Понятно, – сказал он.

– Кирилл...

– Нет, ты не подумай, я без сцен. Я просто скажу один раз, и все. – Он помолчал. – Ты не ребенка спасаешь, Марин. Ты нашла место, где ты нужна каждую минуту. У тебя это как воздух. Тебе плохо, когда ты не нужна.

Она смотрела, как из ворот сада выходит группа, парами, в одинаковых светоотражающих жилетах.

– Может быть, – сказала она.

– И это самая честная твоя фраза за два года.

Он не стал ничего требовать и не стал ничего обещать. Просто сказал, что вещи ее сложит и отвезет к маме, и что домик в Карелии он, пожалуй, все же не будет отменять, поедет один.

Соня увидела ее и побежала через двор, тяжело, вразвалку, размахивая варежкой на резинке.

– Соня, стой, куртку застегнем, – крикнула воспитательница и обернулась к Марине. – Вы мама?

Соня в этот момент уже врезалась Марине в колени и обхватила их обеими руками.

Марина открыла рот и не сказала ничего.

– Записала как мама, – сказала воспитательница, не дождавшись, и пошла к следующим родителям.

Вечером Марина разбирала чемодан.

Он простоял в углу спальни девять дней, набитый вещами на два дня, и каждое утро она доставала из него по одной футболке, как из автомата.

Теперь она открыла шкаф.

Левая половина была пустая, только вешалки висели, и на дальней болталось одно платье, темно-зеленое, шелковое, с пятном от вина на подоле. Лерино. То, в котором она была на своем последнем дне рождения.

Марина сдвинула это платье к самому краю и повесила рядом свои три рубашки, свитер и джинсы.

Вешалки звякнули друг о друга.

Это заняло полторы минуты и оказалось страшнее, чем разговор с Тиграном.

В дверях стояла Соня.

Она держала в кулаке золотой футляр с вытертым боком.

– На, – сказала она и протянула помаду.

– Это мамино, Сонь. Ты же стережешь.

– Ты стереги, – сказала Соня. – У меня руки маленькие.

Марина взяла помаду, села на пол и посадила девочку на колени, и они так сидели минут пять, и Соня деловито расковыривала на ее свитере катышек.

Гриша прошел мимо двери, увидел их, остановился.

Ничего не сказал.

Взял из детской пустую чашку и ушел на кухню, и Марина слышала, как он там долго-долго моет одну чашку.

Телефон загорелся в двенадцатом часу.

Два сообщения, одно за другим.

"Мне звонили из опеки. Ольга какая-то. Ты что там устроила?"

И через минуту:

"Значит так. Похоже, придется приехать".

Марина сидела в темной кухне, и напротив нее на холодильнике под лимонным магнитом висела записка, которую никто так и не выбросил.

Она набрала ответ: "Приезжай".

Стерла.

Набрала: "Не смей".

Стерла и это.

Потом отложила телефон, встала и пошла проверить, спит ли ребенок.