Глава 1. Два дня

Дверь открылась раньше, чем Марина успела нажать на звонок второй раз.

Гриша стоял в проеме и держал Соню на руках так, как держат тяжелый пакет из магазина: неудобно, но крепко. На Соне были вчерашние колготки. Марина узнала их по компотному пятну на колене, потому что видела это пятно на видео, которое Гриша прислал позавчера в час ночи. Там Соня танцевала под рекламу, а внизу шла подпись из четырех слов: "Марин, Лера ушла. Совсем".

– Привет, – сказал Гриша. – Ты быстро.

– Ты написал в час ночи.

Он посторонился. В прихожей пахло вареной курицей и почему-то духами, сладкими, с горчинкой, теми самыми, которые Лера покупала в дьюти-фри и берегла, как патроны.

Марина поставила чемодан у стены. Маленький, на два дня. У нее и билет был на два дня: обратно в воскресенье, двадцать один сорок, плацкарт, нижняя боковая, потому что покупала в спешке и брала что осталось.

На вешалке в углу было пусто. Не грязно, не разорено, а именно пусто, как бывает на месте вырванного зуба. Раньше там висело серое Лерино пальто, Марина помнила его по фотографиям.

Соня смотрела на нее поверх отцовского плеча. Не отворачивалась и не улыбалась. Просто смотрела, как смотрят взрослые в очереди к врачу.

– Соня, это тетя Марина, – сказал Гриша. – Помнишь? Мамина сестра.

Соня молча сунула палец в рот.

– Мы виделись на Новый год, – сказала Марина. – Я привезла ей тогда лису.

– Батон, – вдруг сказала Соня.

– Что?

– Ее зовут Батон.

Гриша тихо, коротко выдохнул. Так выдыхают, когда самолет наконец касается земли.

– Она за три дня двадцать слов сказала, – произнес он. – Я считал.

Квартира была двухкомнатная, чистая до неправдоподобия. Пол вымыт, посуда убрана, в раковине ни ложки. Марина знала эту чистоту: так убирают не для порядка, а чтобы чем-то занять руки.

На кухне на холодильнике под магнитом в виде лимона висел листок в клетку.

Гриша не стал ничего объяснять. Просто снял магнит и подал листок Марине, и по тому, как он его подавал, было понятно, что этот листок за трое суток снимали и вешали обратно раз двести.

Почерк был Лерин, круглый, с завитушками на "д".

"Гриш, я так больше не могу. Не могу и все. Ты не виноват, ты нормальный, просто это не моя жизнь. Ключи на тумбочке. Карту я не трогала, там твое. Не ищи меня, пожалуйста, будет только хуже. Соня в саду до пяти, во вторник надо принести сменку. В морозилке блины. Прости".

Марина прочитала записку три раза.

Про Соню там было одно предложение. Про сменку. Про сад до пяти.

Имени Сони в записке не было ни разу.

– Она звонила? – спросила Марина.

– Нет.

– Писала?

– Нет. Телефон выключен со среды.

– А ее подруги? Жанна?

– Жанна говорит, что не в курсе. – Гриша посмотрел в окно. – Жанна очень плохо врет. У нее голос делается вежливый.

Соня сползла с его рук и ушла в комнату, волоча за собой лису с оторванным ухом.

Марина сложила записку по старым сгибам и вернула ее под лимон. Магнит держал плохо, листок повело вбок.

– Есть будешь? – спросил Гриша. – Курица.

– Сначала ребенок.

Соня к курице не притронулась. Она сидела на высоком стуле, болтала ногами и смотрела в тарелку так, будто там кто-то жил.

– Она ест только кашу, – сказал Гриша. – Точнее, она и кашу не ест. Я варю по коробке. Написано: сто миллилитров воды. Я меряю.

Он показал на пачку. Хлопья лежали на столе, рядом стояла кружка, из которой он, видимо, отмерял воду. Кружка была с отбитой ручкой.

Марина посмотрела на эту кружку дольше, чем следовало.

Пятнадцать лет назад в этой кружке был кипяток, а рядом на подоконнике сидел мальчик с химфака, который умел молчать так, что рядом с ним было не страшно молчать тоже. Кружку ему подарила она. Потом кружка уехала в чужую квартиру, в чужую семью, и стояла там все эти годы, и Марина каждый раз, приезжая, делала вид, что не узнает ее.

– Молоко есть? – спросила она.

– Есть.

– Груша есть?

– Есть яблоко.

– Пойдет.

Она сняла с крючка фартук. Фартук был Лерин, в мелкий цветочек, и завязки на нем были затянуты на чужой размер. Марина перевязала.

Кашу она сварила на молоке пополам с водой, всыпала хлопья дождем, чтобы не сбились в комок, натерла яблоко и бросила туда же, а в самом конце положила соли. Щепотку. Ту, которая не солит, а вытаскивает вкус наружу.

Гриша стоял в дверях и следил за ее руками.

– Соли? В кашу?

– В кашу.

– Лера говорила, детям нельзя соль.

– Детям нельзя пресную еду, – сказала Марина. – Ее никто есть не станет.

Она поставила тарелку, села рядом на табурет и не стала уговаривать. Просто взяла ложку и стала есть сама, из своей тарелки, спокойно, глядя в стену.

Соня терпела секунд сорок.

Потом придвинула тарелку, зачерпнула и съела все, до дна, и в конце сказала лисе:

– Батон тоже хочет.

Гриша сел на стул напротив и закрыл лицо руками. Плечи у него дернулись один раз, и все.

– Ты работаешь как? – спросила Марина, чтобы дать ему время.

– Сутки через двое. – Он отнял руки, лицо было сухое. – Наладчик, у нас линия новая, я один по ней хожу. Завтра в семь.

– А Соня?

– Валентина Сергеевна из сорок шестой. У нее наши ключи. Она хорошая, только ей семьдесят восемь и давление. И она... – Он поискал слово. – Она разговорчивая.

– То есть про Леру уже знает весь подъезд.

– Про Леру знает вся площадка, – сказал Гриша. – Она смотрела в глазок, когда Лера выносила чемодан.

Марина кивнула и посмотрела в окно.

Внизу, во дворе, стояли качели, и на них сидела девочка постарше Сони, и мать раскачивала ее, глядя в телефон.

Марине было тридцать четыре года, и в среду она должна была стоять в цеху на Петроградке и принимать поставку рыбы. В ноябре открывалась вторая точка, и Тигран сказал ей в июле: кухня твоя, если не подведешь. Она ждала эту кухню три года.

У нее был билет на воскресенье, двадцать один сорок.

Два дня, сказала она себе. Разгребу и уеду.

Так она говорила уже много раз в жизни. В шестнадцать Лерин день рождения закончился разбитым отцовским "жигуленком" и участковым в прихожей, и Марина сказала матери, что за руль села она. В двадцать Лера бросила институт на четвертом курсе, и Марина полгода врала матери, что сестра на практике. В двадцать шесть Лера взяла кредит на чужое имя, и это имя было Маринино, и Марина три года гасила его молча, потому что мать сказала: "У Леры нервы, а ты у нас железная".

Железная. Марина всю жизнь слышала это слово и всю жизнь не могла понять, комплимент это или диагноз.

Вечером она мыла Соню в ванной.

Соня сидела в воде, вокруг нее плавала пластиковая уточка, и на бортике лежала мочалка в виде черепахи.

– А мама где? – спросила Соня.

Марина не успела ничего придумать.

– Мама в командировке, – сказал Гриша из коридора. Он стоял там с полотенцем, потому что не знал, можно ему заходить или нельзя, и от этого не знал уже трое суток.

– В коммандировке, – повторила Соня по слогам, как повторяют заклинание. – Это далеко?

– Далеко.

– А когда далеко кончится?

Гриша посмотрел на Марину поверх Сониной мокрой макушки, и это был первый прямой взгляд за весь день.

– Скоро, – сказала Марина.

Она соврала легко и сразу поняла, что теперь будет врать этому ребенку каждый вечер, и что это уже началось, и что остановиться будет негде.

Спать Соню укладывали вдвоем, потому что одному было не справиться.

Под подушкой у нее лежала Лерина помада в золотом футляре, вытертом на боку. Соня достала ее, повертела, зажала в кулаке и сунула кулак под щеку.

– Это мамино, – объяснила она. – Я стерегу.

– Ты стереги, – сказала Марина.

Она сидела на полу у кровати, пока дыхание наверху не выровнялось, и смотрела, как в темноте медленно вращается ночник с луной и звездами, и как по стене ползут кривые желтые пятна.

На кухне Гриша заварил чай.

Он поставил перед ней ту самую кружку с отбитой ручкой и только потом заметил, что поставил, и дернулся забрать.

– Извини, я не подумал, у нас другие есть.

– Нормально.

Они сидели друг напротив друга, и между ними на столе лежала пачка хлопьев, и никто ее не убирал.

– Марин, – сказал он. – Я не умею.

– Чего именно?

– Ничего. – Он покрутил свою кружку. – Я умею линию наладить. Я умею полку повесить. Я не умею, чтобы у ребенка волосы не путались. Я вчера ее причесывал, она орала, и я подумал: я сейчас сделаю ей больно и даже не пойму, где.

– Расческа с редкими зубьями. И начинать снизу, а не от макушки.

– Снизу, – повторил он и почему-то кивнул несколько раз.

Марина взяла телефон и набрала сестру при нем. Он смотрел в стол.

Механический женский голос сообщил, что абонент недоступен.

Она открыла мессенджер, нашла Леру и написала: "Позвони мне. Просто скажи, что ты жива".

Три минуты ничего.

Потом под именем сестры высветилось "печатает".

Марина держала телефон обеими руками и не дышала.

"Печатает" горело секунд двадцать. Погасло. Загорелось снова. Погасло.

Появилась надпись: "была в сети только что".

И все.

Марина положила телефон экраном вниз.

– Она жива, – сказала она.

– Я знаю, – сказал Гриша. – Она вчера в сторис была. У моря. Жанна мне скинула, потом удалила.

Он сказал это без злости, ровно, и от этой ровности Марине стало холоднее, чем было бы от крика.

– Она не плохая, – добавил он вдруг. – Ты только не думай. Ей просто было тесно. Со мной вообще тесно, я понимаю. Я говорю мало.

– Гриш.

– Что.

– Ты трое суток один с ребенком, а оправдываешь ее.

Он пожал плечами.

– А кого мне еще оправдывать. Себя, что ли.

Ночью Соня закричала.

Марина влетела в комнату босиком, поскользнулась на пороге и подхватила ее из кроватки раньше, чем сообразила, что делает. Ребенок был горячий со сна, тяжелый и цеплялся так, что ногти впивались в кожу.

– Тише, тише. Я тут.

Соня не проснулась до конца. Она уткнулась мокрым лицом Марине в шею, вздохнула глубоко, всхлипнула и сказала в эту шею одно слово:

– Мама.

Марина замерла.

В дверном проеме стоял Гриша. Он тоже слышал. Они посмотрели друг на друга через темную комнату, и оба одновременно решили, что не слышали ничего.

Он ушел. Она качала Соню еще минут двадцать, пока руки не занемели, и все это время думала о том, что в понедельник поставка рыбы, а во вторник надо принести сменку.

Потом положила девочку, поправила одеяло и вышла на кухню.

Записка снова висела косо. Марина сняла ее, разгладила ладонью на столе и прочитала в четвертый раз, медленно, по строчке, ища то, чего там быть не могло.

Ключи. Карта. Не ищи. Сад до пяти. Сменка. Блины в морозилке. Прости.

Имени дочери в этой записке не было ни разу.

Марина сложила листок, вернула его под лимонный магнит и прижала посильнее, чтобы держался.

Потом сняла с крючка чужой фартук и повесила его на свою сторону двери.