Глава 2. Кем вы ребенку приходитесь

В медкабинете детского сада пахло хлоркой и мандаринами.

Медсестра, женщина с сильными руками и уставшим лицом, перелистывала карту Сони и щелкала ручкой.

– Так. Прививка у нас по графику в пятницу. Нужно согласие.

– Хорошо, – сказала Марина. – Где расписаться?

Медсестра подняла глаза.

– А вы кем ребенку приходитесь?

Слово пришло само и легло криво.

– Тетя.

– Тетя, – повторила медсестра и положила ручку. – Тетя это никто. Мне нужна подпись матери или отца.

– Отец на смене до семи утра.

– Значит, вечером пусть зайдет. – Она захлопнула карту, но не убрала. Помолчала. – А мама у нас где?

– Уехала.

– Надолго?

Марина смотрела на мандариновые корки в блюдце на подоконнике и считала до трех.

– По работе.

– Понятно, – сказала медсестра тем самым голосом, каким говорят, когда все действительно понятно. – Вы мне телефон свой оставьте на всякий случай. Только имейте в виду: по бумагам вы никто, я вам про ребенка ничего не имею права рассказывать. Захочу, расскажу. Не захочу, не расскажу.

– Захотите?

Медсестра усмехнулась и придвинула листок.

– Пишите.

Марина вышла на крыльцо и постояла минуту, застегивая куртку не на ту пуговицу.

Тетя это никто.

Она прожила тридцать четыре года и первый раз услышала, как ее место в мире называют вслух и с такой точностью.

Билет на воскресенье она сдала во вторник вечером, обменяв его на среду, и в среду обменяла на субботу, и каждый раз приложение писало ей ласковое "изменения сохранены", и брало комиссию, и Марина каждый раз думала, что это последний.

Тигран позвонил в четверг.

– Марин, – сказал он без предисловий. – Мне нужен человек в цеху.

– Я приеду.

– Ты уже неделю приедешь.

– Тигран, у меня тут ребенок трех лет и мужик в две смены.

– У меня тут ноябрь и двести квадратов в аренде, – сказал он спокойно. – Я тебе кухню обещал? Обещал. Я ее держу? Держу. Но я ее держу не бесконечно, я ее держу до понедельника.

– До какого понедельника?

– До того, который через десять дней. Дальше я ставлю Дашу. Даша хуже тебя готовит и лучше тебя приезжает.

Он положил трубку первым, и это было не хамство, а милосердие: он не стал слушать, как она объясняет.

Кирилл позвонил через час, как всегда, ровно в девять, потому что в девять у него заканчивались планерки.

– Привет. Как ты там?

– Живая.

– Слушай, я тут посчитал, – сказал он. – Няня в вашей Костроме стоит двести пятьдесят в час. Полный день выходит тысяч сорок в месяц. Я могу закрыть три месяца, мне не критично.

Марина стояла на балконе с телефоном и смотрела на чужие окна, в которых горел одинаковый синий свет телевизоров.

– Ему не нужны твои деньги.

– Мне не жалко денег, мне тебя жалко, – сказал Кирилл терпеливо. – Марин, я вообще не понял конструкцию. Ты кто там? Нянька у бывшего мужа своей сестры?

– Я сестра. Я тетя.

– Ты тетя в другом городе, у которой в декабре Карелия забронирована и невозвратная бронь на домик. Я не давлю. Я просто хочу, чтобы ты сама себе один раз ответила.

– На что ответила?

– Почему ты все еще там, – сказал он. – У ребенка есть родители. Оба. Один в отпуске, второй на смене. Ты третья.

Он не повысил голос ни разу, и в этом было самое поганое: он был прав в каждом слове, и от каждого его слова хотелось положить трубку.

– Я перезвоню, – сказала Марина.

– Обязательно, – ответил Кирилл.

Мать позвонила в тот же вечер, и Марина взяла трубку в подъезде, на лестнице между этажами, где было холодно и пахло чужим ужином.

– Ну что там? – спросила Нина Петровна.

– Ничего. Телефон выключен.

– Господи. – Мать помолчала. – Ты только не наседай на нее, когда объявится. Ты умеешь так сказать, что человек себя грязью чувствует.

Марина прислонилась лбом к холодной стене.

– Мам, она оставила трехлетнего ребенка. С запиской про сменку.

– У Леры нервы, ты же знаешь. Она с детства такая тонкая. – Голос матери стал тверже. – И вообще, Гриша ей не пара был, я с самого начала говорила. Молчит и молчит. Она с ним задыхалась.

– Она с ним задыхалась семь лет и родила ребенка.

– Марин, не начинай.

– А кто начал?

– Ты сильная, – сказала мать, и это прозвучало как приговор, который зачитывают в двадцатый раз, не заглядывая в бумажку. – Ты справишься, ты всегда справлялась. Только сама там не застревай, у тебя своя жизнь. И людям не рассказывай. Не надо, чтобы говорили.

Марина посмотрела вверх, на лестничный пролет, где горела одна лампочка из трех.

– Не буду, – сказала она.

Валентина Сергеевна из сорок шестой принесла борщ в трехлитровой банке, замотанной в полотенце.

Она вошла без приглашения, поставила банку на стол, села и разложила руки по коленям.

– Кушайте. Ребенку три ложки, не больше, там капуста.

– Спасибо.

– Вы надолго?

– На пару дней.

– Пару дней уже кончились, – заметила Валентина Сергеевна и посмотрела на Марину поверх очков. – Я не в укор. Я в тревоге. Она ж кричит по ночам, слышно все, у нас перекрытия картонные. У меня зять был такой же, как ваш Гриша. Хороший, руки золотые, а как жена ушла, так он и сел на кухне и сидел.

– Гриша не сидит. Гриша работает сутки через двое.

– Вот. – Соседка подняла палец. – А ребенок с кем? Со мной. А я, милая, восьмой десяток разменяла и таблетки пью четыре раза в день. Я вчера задремала, а она в коридоре с розеткой играла.

Марина медленно поставила чашку.

– Я не жалуюсь, – сказала Валентина Сергеевна. – Я говорю как есть. Так нельзя. Так до беды. Ему бы к юристу сходить, чтобы бумаги на ребенка в порядке были, а то мать вернется и что.

– Мать вернется, и все будет по закону.

– Вот я про это и говорю, – кивнула соседка. – По закону.

Она ушла, оставив банку и запах вареной свеклы, и Марина еще долго стояла у окна, глядя, как во дворе мальчишки катают по луже кусок пенопласта.

Соня прятала еду.

Марина обнаружила это случайно, когда полезла в шкаф за резиновыми сапогами: в правом сапоге лежало печенье, аккуратно, в салфетке, и еще одно за батареей, и половинка сушки под матрасом.

– Соня, зачем ты прячешь печенье?

Соня посмотрела на нее совершенно ясными глазами.

– Маме. Она приедет и захочет.

Гриша в тот вечер чинил в ванной крючок, который висел на одном шурупе с зимы.

Марина резала на кухне лук и слышала, как он там сопит и роняет отвертку, и как потом идет по коридору, и как дверь в ванную не скрипит.

Она заметила это только на второй раз.

– Ты петли смазал?

– Ну да. – Он остановился в дверях с отверткой. – Она скрипела. Ты вставала ночью, я слышал, ты боялась скрипнуть, чтобы Соню не разбудить. Ну я и смазал.

– Когда?

– Утром, после смены.

То есть человек, отработавший двенадцать часов у станка, пришел домой и полез смазывать петли, чтобы она могла ходить ночью бесшумно.

Марина отвернулась к доске и стала резать лук мельче, чем требовалось.

– Спасибо.

– Не боись, – сказал он.

Нож остановился.

Он всегда так говорил. В двадцать два года, на остановке, в ноябре, когда автобуса не было сорок минут и снег шел прямо в лицо, он сказал ей это первый раз: не боись, доедем. У него тогда была шапка с оторванным помпоном и кружка чая из ларька, которую он держал двумя руками, потому что перчаток не было.

Кружка потом стала его.

Ручка отбилась через два года, уже в другой жизни, где Марина приезжала в гости на праздники и привозила подарки на две семьи.

– Марин, – сказал Гриша. – Ты в субботу уезжаешь?

Она отложила нож.

– Не знаю.

Он кивнул, как будто она сказала что-то очень длинное и подробное, и ушел вешать крючок.

Жанну она поймала в пятницу.

Не по телефону, а через переписку, где Жанна отвечала долго, ставила смайлики и писала "ой я не в теме", а потом вдруг прислала одно сообщение подряд с другим: "Марин ты только не говори что от меня" и одиннадцать цифр.

Марина сидела на полу в детской, среди кубиков, и смотрела на этот номер минут пять.

Она знала, как это делается. Она делала это всю жизнь: находила сестру, привозила сестру, договаривалась за сестру, извинялась за сестру, платила за сестру. У нее был готовый разговор, отработанный, как рецепт: сначала спокойно, потом про ребенка, потом про то, что все можно исправить и что никто ничего не скажет.

Лера взяла на пятом гудке.

Где-то за ее спиной играла музыка и звенела посуда.

– Да.

– Это я.

Пауза. Музыка стала тише, видимо, Лера отошла.

– Ну я так и поняла.

– Лер, ты жива, это главное. Слушай меня. Ничего непоправимого не случилось. Приезжай, и мы...

– Нет.

– Я не договорила.

– А я договорила, – сказала Лера. – Я не вернусь. Мне надо было выжить, понимаешь? Я там умирала. Каждый день одно и то же: каша, сад, смена, каша, сад, смена. Я утром вставала и не могла вспомнить, зачем.

– У тебя дочь.

– У меня дочь, – согласилась Лера легко, и от этой легкости у Марины похолодели пальцы. – И у нее есть отец. И, судя по всему, теперь еще и ты.

– Соня прячет для тебя печенье в сапоге.

Тишина. Долгая.

– Не надо так, – сказала Лера тихо. – Это подло.

– Подло?

– Ты всегда так делаешь. Ты приезжаешь и все ставишь на места, и рядом с тобой я всегда дрянь. Я, знаешь, устала быть дрянью рядом с тобой. Все, мне надо идти.

– Лера...

– Не смей меня учить, – сказала сестра, и связь оборвалась.

Разговор занял сорок секунд.

Марина сидела на полу среди кубиков и держала телефон, и впервые за всю жизнь не понимала, что делать дальше, потому что делать было нечего: способ, которым она чинила мир двадцать лет, только что перестал работать.

Соня уснула в девять.

Гриша пришел со смены в половине двенадцатого, съел борщ стоя, сказал, что помоется, и ушел в ванную.

Марина протирала стол.

Телефон дзинькнул и загорелся экраном.

Голосовое. От Леры. Минута двенадцать секунд.

Руки у нее были мокрые. Она ткнула в кружок мизинцем, не глядя, и голос сестры пошел из динамика на всю кухню, громкий, ясный, с той самой ленивой хрипотцой, которая появлялась у Леры, когда она выпила бокал вина и решила говорить правду.

"Марин, ну хватит. Ты трубками кидаешься, как будто тебе шестнадцать. Ладно, я скажу, а то ты не отстанешь, ты же никогда не отстаешь.

Я не вернусь. Ни через месяц, ни через год.

И вот только не строй из себя святую, ага? Не надо. Ты его первый нашла. Ты. В ноябре, на остановке, с этой дурацкой кружкой. Я тогда пришла и попросила, помнишь? И ты отдала. Ты же всегда отдаешь, у тебя это вместо характера.

Так что забирай обратно, я не жадная. Мне не жалко, честное слово.

Только маме не рассказывай, кто кому кого уступил. Она этого не переживет".

Запись кончилась.

В кухне стало очень тихо, так тихо, что слышно было, как в трубе за стеной идет вода у соседей сверху.

Марина медленно подняла глаза.

Гриша стоял в дверях, мокрый после душа, с полотенцем на плечах, и в руке у него была Сонина чашка с недопитым молоком.

Он слышал все. От первого слова.