Глава 3. Четырнадцатое июня

Мастерская Гельмана на Покровке помещалась в полуподвале, и вывеска у нее была такая маленькая, что мимо проходили годами.

Полина спустилась по семи ступенькам и толкнула дверь. Звякнул колокольчик. За верстаком сидел пожилой человек в очках с поднятыми на лоб дополнительными линзами.

— Закрыто до двух, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я по заказу группы «Свияжский». Кольцо привезли утром.

Он обернулся, опустил линзы, снова поднял.

— Данилова?

— Ну садитесь.

Он снял с бархатной подушечки узкое кольцо, ее кольцо, и положил перед ней. Рядом лег бланк заказа.

— Гравировку сделали, полирую. К шести отдам курьеру. Хотите посмотреть?

— Хочу посмотреть бланк.

Гельман хмыкнул и подвинул бланк.

Полина читала так же, как читала распечатку из кассы. Снизу вверх.

Изделие: кольцо обручальное, золото белое.

Размер: шестнадцать с половиной.

Основание для размера: слепок предоставлен заказчиком.

Дата приема заказа: девятое июня.

Она положила палец на дату, как будто та могла уползти.

— Девятое июня, — сказала она.

— Девятое, — согласился Гельман. — Долго лежало. Бывает. Люди заказывают и тянут.

— Слепок предоставил заказчик.

— Марк Витальевич привез бумажку с цифрой. Я двадцать лет с ними работаю, я не спрашиваю, откуда цифра.

— А обычно откуда берут?

— С пальца, — сказал Гельман. — Или с другого кольца. Если человек сдавал украшение в оценку, размер пишут в акт. Акты хранятся.

Полина вспомнила ломбард на Бауманской. Оценщик взял бабушкино кольцо, положил на весы, потом надел на конус со шкалой и что-то записал.

Она пришла туда девятого июня. Продавать не стала, побоялась. Продала в июле, когда бояться перестала.

— Спасибо, — сказала она.

— Гравировку хоть посмотрите, — сказал Гельман ей в спину.

Полина вернулась. Он подал ей лупу.

Внутри ободка мелким шрифтом было выбито: 01.09.

— Дата свадьбы? — спросил Гельман.

— Дата развода, — сказала Полина.

Он засмеялся, решив, что это шутка.

Артем приехал в дом в двадцать минут одиннадцатого.

Полина сидела на кухне при одной лампе над плитой. Перед ней лежали два листа: распечатка из кассы и фотография бланка заказа.

Он вошел, увидел ее, увидел листы и остановился в дверях.

— Ты не спишь.

— Сядь, пожалуйста.

Артем не сел. Он подошел к столу, положил телефон экраном вниз, как делал всегда, и остался стоять.

— Говори.

Полина развернула к нему распечатку.

— Четырнадцатого июня некто ООО «Верхний Двор» закрыл долг моей матери. Два миллиона восемьсот сорок тысяч, одним платежом, за нее, третьим лицом. Девятого июня в мастерской на Покровке приняли заказ на мое обручальное кольцо, по размеру, который я оставила в ломбарде в тот же день.

Она положила рядом фотографию бланка.

— А позвонили мне восемнадцатого августа. И договор я подписала двадцать первого.

Артем читал. Читал он быстро.

— Я хочу услышать это от тебя, — сказала Полина, и голос у нее сел. — Я хочу услышать, что вы меня выбрали в мае. Что вы два месяца смотрели, как я мотаюсь между работой и палатой, считаете, сколько я протяну, и ждете нужной точки. Что мне не сделали предложение, мне выставили счет и заранее его оплатили. Скажи это вслух, и я доиграю до первого сентября и слова не скажу. Но скажи вслух.

Артем положил лист на стол.

— Это не я.

— Артем.

— Я не знал ни про клинику, ни про кольцо, ни про июнь, — сказал он. — Твое имя я услышал пятнадцатого августа. Марк принес три папки, я взял верхнюю.

— Ты взял верхнюю.

— Я взял верхнюю, потому что мне было все равно, — сказал он ровно. — И я не собираюсь делать вид, что это лучше.

Полина смотрела на него.

Она четыре года училась отличать тех, кто врет в отчетности, от тех, кто ошибается. Разница была в мелочи: врущий объясняет больше, чем спросили.

Артем не объяснял.

— Тогда позвони ему, — сказала она.

— Сейчас половина одиннадцатого.

— Позвони ему.

Он взял телефон, набрал и включил громкую связь.

Марк ответил после второго гудка. Голос у него был не сонный.

— Артем Игоревич.

— Приезжай.

— Через сорок минут.

Он приехал через тридцать восемь. Вошел в кухню в костюме и при галстуке, в половине двенадцатого ночи, и Полина вдруг поняла, что никогда не видела его иначе.

На листы он посмотрел без удивления.

— Раньше, чем я рассчитывал, — сказал он. — Я исходил из того, что у вас нет денег на августовский взнос.

— У меня и нет. Я хотела внести часть.

Марк кивнул, будто получил недостающую цифру.

— Учту.

Артем отодвинул стул ногой.

— Сядь и рассказывай с мая.

Марк сел и положил руки на стол ладонями вниз, и Полина с холодком узнала свой собственный жест.

— С мая так с мая, — сказал он. — В апреле совет утвердил график по «Вертикали», и стало ясно, что до сентября вам нужен статус. Я получил задачу найти кандидатуру и ответить за нее лично. После Раевской совет отдельным решением записал, что проверку подписываю я и что в случае чего отвечаю не деньгами.

— Чем? — спросила Полина.

— Всем, — сказал Марк. — Я четырнадцать лет работал на одну строчку в биографии. Ева Раевская стерла ее за ночь, а я потом еще год ходил объясняться в комнаты, куда раньше входил без стука. Я не хочу второй такой год. Это не оправдание, это причина.

— Дальше.

— В мае я отобрал сто девять человек. К июню осталось шестеро. Вы шли третьей.

— Почему не первой?

— Первая и вторая были удобнее. Вы были устойчивее, — сказал Марк. — Удобные ломаются в феврале.

Он придвинул к себе распечатку.

— Четвертого июня клиника подала документы на выписку вашей матери. Реабилитация по вашему договору заканчивалась, оплаченный период закрывался восьмого. Дальше два пути: городская по месту жительства через комиссию или платный стационар. Вы бы выбрали второе и не потянули.

— Я знаю, что бы я выбрала.

— Знаете. Я тоже знал. Одиннадцатого июня вы разместили объявление о продаже квартиры на Дмитровском. Убрали через сутки, но я его видел.

Полина не помнила, что убрала через сутки. Она помнила только, как ночью нажала кнопку, а утром смотрела на фотографию маминой кухни в объявлении и не могла есть.

— И вы заплатили, — сказала она.

— И я заплатил.

— Зачем?

Марк снял очки, которых на нем не было. Просто провел двумя пальцами по переносице.

— Затем, что если бы вы продали квартиру, вы бы уехали к сестре матери в Воронеж и снимали бы там. Кандидат бы рассыпался. Затем, что мне нужно было держать ситуацию в одном положении до пятнадцатого августа, когда Артем Игоревич посмотрит папки. И затем, что человек, который спокойно принял бы такой подарок, мне не подходил, а вы даже не заметили. Вы два месяца ходили мимо кассы, где у вас ноль, и продолжали считать, сколько должны. Это была лучшая проверка из всех, что я мог придумать. Я ее не придумывал, она получилась сама.

В кухне было очень тихо. Холодильник не работал.

— Из денег «Верхнего Двора», — сказал Артем.

— Да.

— Оформи это как дар. Сегодня. Ночью. Разбуди кого надо.

Марк достал из портфеля конверт.

Он положил его на стол и подвинул к Полине, а не к Артему.

— Не смогу, Артем Игоревич. Это уже не дар.

Полина открыла конверт. Внутри лежала одна страница с двумя печатями: клиники и общества с ограниченной ответственностью «Верхний Двор».

Уведомление о состоявшейся уступке права требования.

Пункт первый. Обязательство Даниловой Тамары Андреевны перед клиникой «Северный сад» на сумму два миллиона восемьсот сорок тысяч рублей исполнено третьим лицом.

Пункт второй. Право требования указанной суммы перешло к ООО «Верхний Двор» в полном объеме.

Пункт третий. Срок исполнения: по требованию кредитора, в течение тридцати календарных дней с даты предъявления.

Пункт четвертый. Настоящее обязательство не связано с иными соглашениями сторон и не прекращается их исполнением, изменением или расторжением.

Полина прочитала четвертый пункт дважды.

— То есть развод меня от этого не освобождает.

— Не освобождает, — сказал Марк.

— То есть первого сентября следующего года я получу восемь миллионов, а вы предъявите почти три.

— Могу предъявить.

— А можете не предъявлять.

— Могу не предъявлять, — сказал Марк.

Артем очень медленно положил ладонь на стол.

— Ты сделал ей поводок.

— Я сделал гарантию, — сказал Марк, и впервые за все время в его голосе что-то поднялось. — На той стороне сделка на четыре с половиной миллиарда, семьсот сотрудников и траст, который ваш дед написал в девяносто восьмом так, что я до сих пор читаю его со словарем. Мне нужна была уверенность, что человек рядом с вами дойдет до конца, даже если ему станет обидно, страшно или скучно. У Раевской не было никакой причины остаться. Я больше не работаю с людьми, у которых нет причины.

— Выкупи требование, — сказал Артем. — Я плачу сегодня.

— «Верхний Двор» вам не подчиняется, и вы это знаете лучше меня. Учредитель траст. Решение об уступке принимает управляющий комитет. Ближайшее заседание двадцать шестого сентября.

— Я член комитета.

— Один голос из пяти, — сказал Марк. — И до регистрации брака у вас нет и этого.

Он застегнул пиджак и встал.

— Полина Сергеевна. Я не буду говорить, что мне жаль, вы мне не поверите. Скажу другое. Пока вы исполняете соглашение, эта бумага лежит в моем сейфе и о ней никто не вспомнит. Я не мстительный. Я просто очень аккуратный.

— Это одно и то же, — сказала Полина.

— Возможно, — согласился он. — Завтра в одиннадцать звонок Лидии Дмитриевне. Четыре вопроса. Отдохните.

Он ушел.

Первого сентября было солнечно и ветрено.

Переулок у отделения записи актов гражданского состояния номер четыре с семи утра стоял перекрытый машинами прессы. Одиннадцать аккредитованных изданий, съемка на входе, на выходе и в зале.

Полина шла по коридору в платье, которое стоило больше, чем ее годовая зарплата, и считала лампы. Их было шесть.

Артем ждал у окна. Костюм, белая рубашка, никакого галстука. Он повернулся, когда она вошла, и на секунду забыл про камеры, потому что камер в коридоре не было.

— Ты бледная.

— Я нормально.

— Данилова.

— Я нормально, — повторила она.

Он протянул руку ладонью вверх. Не как жених. Как человек, который предлагает опору.

Полина посмотрела на его ладонь и вложила в нее свою.

Женщина в синем открыла дверь зала.

И тогда в конце коридора, там, где стояла охрана, раздался голос:

— А меня, разумеется, никто не предупредил.

Артем закрыл глаза на полсекунды.

По коридору шла невысокая женщина лет шестидесяти пяти, в светлом, с очень прямой спиной и с маленькой сумкой, которую держала обеими руками, как держат кота.

— Мама, — сказал Артем. — Ты в Ницце.

— Я была в Ницце, — согласилась Лидия Дмитриевна. — Потом мне позвонила невестка и за четыре минуты ответила на четыре вопроса так, будто читала. Я подумала и вылетела.

Она подошла вплотную и посмотрела Полине в лицо. Взгляд у нее был не злой, а внимательный, как у человека, который всю жизнь считал чужие деньги и заодно научился считать все остальное.

— Красивая, — сказала Лидия Дмитриевна. — Устала. Ест плохо.

— Мама.

— Молчи, Артем. Тебе сейчас в зал.

Она чуть наклонилась к Полине и сказала тихо, только ей:

— Четыре вопроса тебе прислали заранее, деточка. Я их сама двенадцать лет всем присылаю, специально, чтобы посмотреть, как отвечают на пятый.

— А пятый какой? — так же тихо спросила Полина.

— Что ты будешь делать первого сентября следующего года?

Пол под ногами не качнулся. Полина этого добилась усилием, о котором никто не узнал.

— Жить, — сказала она.

Лидия Дмитриевна выпрямилась и улыбнулась ослепительно, на все камеры, которых тут не было.

— Хороший ответ, — сказала она. — Я его запомню.

Расписались в одиннадцать сорок.

Ручка была тяжелая, чужая, и Полина поставила подпись так же, как двадцать первого августа, тем же движением, только руки в этот раз дрожали.

Артем надел ей кольцо. Оно село точно, как в первый раз.

Потом были ступени, ветер, вспышки, чей-то крик «Артем Игоревич, сюда!», и его ладонь на ее талии, теплая и тяжелая, и Полина улыбалась ровно двадцать секунд, как учили.

В машине она стянула туфли и откинула голову на подголовник.

— Все, — сказала она. — Первый выход в графике. Осталось двадцать три.

Артем не ответил.

Он смотрел вперед, и на скуле у него ходил желвак.

— Полина.

Она открыла глаза. Он назвал ее по имени второй раз за одиннадцать дней.

— Марк не отдаст эту бумагу, — сказал Артем. — Двадцать шестого сентября я соберу голоса, но он к этому готов и найдет причину перенести комитет. Он всегда находит. Единственное, что заставит его выпустить требование из рук, это уверенность, что оно ему больше не нужно.

— То есть?

— То есть он должен перестать считать тебя риском, — сказал Артем. — Он должен поверить, что ты никуда не денешься не из-за долга.

Полина медленно села прямо.

— А из-за чего?

Артем повернул голову.

— Из-за меня.

За окном плыл переулок, потом набережная, потом мост.

— У него по договору проверка без предупреждения, — сказал Артем. — Раз в квартал. В доме. Он придет не на прием и не на выход. Он придет в среду вечером посмотреть, где стоят твои чашки и на каком этаже ты спишь.

— Ты обещал, что дома играть не будешь, — сказала Полина.

— Обещал.

— Пункт два точка шесть.

— Я его помню наизусть, — сказал Артем. — Я сам его вписал.

Машина остановилась на светофоре. Стало слышно, как работает кондиционер.

— Я не буду тебя просить, — сказал он. — Я скажу, как есть. Или мы оставляем все как договорились, и тогда через год ты выходишь отсюда с восемью миллионами и с долгом почти на три, и с человеком, который будет держать тебя за горло сколько захочет. Или мы перестаем соблюдать единственный пункт, который защищает тебя от меня.

Полина смотрела на свою руку, на узкое белое кольцо с датой внутри.

Она подумала, что в переговорной на четырнадцатом этаже все было понятно. Там были цифры, сроки и штрафы, и она подписала это, потому что умела считать.

А теперь ей предлагали сделку, в которой не было ни одной цифры.

— Как ты собираешься это делать? — спросила она.

— Плохо, — честно сказал Артем. — Я десять лет не пробовал.

Загорелся зеленый.

— Хорошо, — сказала Полина.

И только когда машина тронулась, она поняла, что ответила слишком быстро.