Глава 2. Единая версия

В гостиной поставили девять ламп, и все девять были направлены на диван, на котором Полине предстояло полюбить своего мужа.

Она сидела в кресле у окна, пока гримерша водила кистью по ее скуле, и считала лампы. Девять. Плюс отражатель. Плюс белый квадрат на стойке, назначения которого она не понимала.

– Не двигайтесь, – попросила гримерша.

– Я и не двигаюсь.

– У вас челюсть двигается.

– Я считаю.

Дом в Ольгино был большой и очень тихий. Тишина в нем была не деревенская, а сделанная: тройные стекла, толстые двери, ковер, который глушил шаг. За три дня Полина выучила его как таблицу. Первый уровень общий: кухня, гостиная, терраса. Второй ее: спальня, гардеробная, маленький кабинет с пустыми полками. Третий его.

Лестница на третий шла из холла и упиралась в площадку с одной дверью. На двери был не замок, а панель с цифрами.

В первый вечер Полина поднялась до середины лестницы, постояла и спустилась обратно. Не потому, что боялась. Потому что в договоре это называлось словом «невмешательство», и она сама себе пообещала не проверять границу на прочность в первые же сутки.

Зоя Павловна, экономка, приходила в семь тридцать и уходила в восемь. Она говорила ровно столько, сколько требовалось, и ни слова больше.

– Полотенца в нижнем ящике, – сказала она в первый день. – Продукты заказываю я, список в приложении. Если что-то нужно срочно, пишите не мне, а в «Верхний Двор».

– Куда?

– «Верхний Двор». Управляющая компания. Они тут все: и дом, и машины, и мы.

– И вы.

– И мы, – спокойно подтвердила Зоя Павловна. – Зарплату мне платит «Верхний Двор», а не Артем Игоревич. Так удобнее всем.

Гримерша убрала кисть.

– Готово. Марк Витальевич просил зайти.

Марк ждал в столовой. Перед ним лежал знакомый лист, приложение два, и второй лист, исписанный от руки.

– Садитесь. У нас двадцать минут.

– На что?

– На то, чтобы вы перестали рассказывать это как отчет.

Он положил перед ней текст.

– Апрель. Кафе на Мясницкой. Дождь.

– Апрель, кафе на Мясницкой, дождь, – повторила Полина.

– Вы поставили ударение на «дождь». Не надо. Люди не ставят ударение на погоду, когда вспоминают. Люди ставят ударение на неловкость. Скажите так, будто вам до сих пор немного стыдно.

– Мне не стыдно.

– Мне все равно, – сказал Марк. – Еще раз.

Она повторила. Восемь раз. На седьмом ей захотелось взять со стола вилку и положить ее ему на лист, просто чтобы он поправил.

– Лучше, – сказал он наконец. – Теперь блок про то, почему вас никто не видел четыре месяца.

– Он берег меня от внимания.

– Пауза перед «берег». Как будто вам это до сих пор приятно и немного смешно.

– Марк Витальевич.

– Да.

– Вы вообще когда-нибудь были женаты?

Он не поднял головы.

– Был. Четыре года. Развелся в две тысячи двадцать первом, детей нет, квартира ей. Что-то еще?

– Нет.

– Тогда еще раз про зонт.

Артем приехал за десять минут до съемки. Он поднялся на третий, спустился через семь минут в другой рубашке и вошел в гостиную ровно тогда, когда фотограф сказал, что свет готов.

– Марина Тесля, – представилась журналистка. – «Деловой контур». Спасибо, что нашли время. Я знаю, у вас сумасшедшая неделя.

– У нас свадьба, – сказал Артем. – Это официально считается уважительной причиной.

Он сказал это легко. Полина впервые услышала у него другой голос: чуть ниже, чуть теплее, с еле заметной улыбкой в конце фразы. Она поймала себя на том, что смотрит на него как на фокусника.

– Сядьте ближе, – попросил фотограф. – Артем Игоревич, руку.

Артем положил ладонь ей на талию.

Полина не ожидала, что это будет так конкретно. Не жест, а вес. Теплая тяжелая ладонь чуть выше бедра, четыре пальца и большой, и весь этот вес держался ровно столько, сколько щелкал затвор.

Она вдохнула не в такт и тут же выровняла дыхание.

– Идеально, – сказал фотограф. – Еще.

Интервью пошло по списку. Как познакомились. Как поняли. Почему так быстро. Полина отвечала, и слова выходили гладкие и правильные, как выглаженная скатерть.

А потом Марина отложила диктофон и спросила без списка:

– А зонт вы ему вернули?

Пауза была на полсекунды длиннее, чем нужно.

Полина увидела, как в дверях столовой Марк перестал листать.

– Нет, – сказала она. – Не вернула. И не верну.

– Почему?

– Потому что зонт был не его.

Артем не повернул головы. Только пальцы на ее талии стали чуть тверже.

– В смысле? – Марина села прямее.

– В том смысле, что Артем Игоревич не носит зонтов, – сказала Полина. – Никогда. Он считает, что мужчина с зонтом выглядит так, будто просит у неба разрешения. Он вышел за мной под дождь без всего, дошел до дверей, вернулся и выпросил зонт у официанта. Официанта звали Руслан. Зонт был в горошек.

Марина засмеялась.

– В горошек?

– В крупный, – сказала Полина. – Он держал его так, будто держит чужого ребенка.

Фотограф снимал, не останавливаясь.

– Вот это, – сказал он, – вот это лицо, Артем Игоревич, держите.

У Артема действительно было лицо. Полина не смогла бы его назвать.

Съемочная группа уехала в половине пятого. Лампы разобрали за одиннадцать минут, и гостиная снова стала пустой и очень чистой.

Марк положил на обеденный стол один лист.

– Акт от двадцать седьмого августа. Нарушение пункта один точка четыре. Отклонение от приложения два в присутствии представителя прессы. Ознакомьтесь и распишитесь.

Полина посмотрела на него.

– Я спасла вашу версию.

– Вы ее изменили.

– Она рассыпалась. Она рассыпалась на слове «зонт», потому что живой человек не помнит погоду, живой человек помнит официанта. Вы сами мне это двадцать минут объясняли.

– Я объяснял, как произносить согласованный текст, – сказал Марк. – Не как сочинять новый.

– Она поверила.

– Она поверила и запомнила. Через месяц другой журналист спросит про Руслана. Через два кто-нибудь найдет кафе на Мясницкой, где нет и не было официанта Руслана, и напишет об этом заметку в четыреста знаков. И вот эти четыреста знаков будут стоить группе больше, чем весь ваш договор.

Полина повернулась к Артему.

Он стоял у окна, спиной, и смотрел на подъездную дорожку.

– Артем.

Он ответил, не оборачиваясь:

– Марк прав.

Внутри у нее что-то коротко и глупо оборвалось.

– Прав, – повторила она.

– Ты придумала хорошо. Проблема не в том, что плохо. Проблема в том, что теперь это существует, а мы этого не проверяли.

– Я вас вытащила.

– Ты нас вытащила и одновременно закопала на глубину, которую мы не измеряли, – сказал Артем. – Подпиши акт.

Полина взяла ручку.

– Штраф три миллиона, – сказала она. – Пункт четыре точка один. Это больше, чем первый транш.

Марк подвинул к ней второй лист.

– Штраф не начисляется. Я оформил как замечание без финансовых последствий. Первое и последнее.

Она подняла на него глаза.

– Зачем?

– Затем, что вы были правы по сути и не правы по процедуре, – сказал он. – Я плачу за суть один раз. За процедуру не плачу никогда.

Он собрал бумаги и застегнул портфель.

– Тридцатого репетиция в отделении. Тридцать первого в одиннадцать звонок Лидии Дмитриевне, четыре вопроса, текст у вас есть. Кольцо завтра к десяти отвезут к Гельману на Покровку, подгонка и гравировка, вечером вернут. И еще.

Он остановился в дверях.

– Пункт пять точка три вступает в силу с даты регистрации. Первую проверку я имею право провести в любой день начиная со второго сентября. Не старайтесь угадать когда. Угадывают только те, кому есть что прятать.

Дверь машины хлопнула. Гравий прошуршал и стих.

В доме стало так тихо, что Полина услышала холодильник.

Она поднялась к себе, сняла платье, повесила его на плечики, и оно висело в пустой гардеробной как чужой человек. Потом села на край кровати и просидела двадцать минут, глядя на кольцо.

В девять вечера позвонила Динка.

– Ну?! Ты где вообще? Ты третий день не в конторе, Валентина сказала, ты в отпуске за свой счет, я чуть не села.

– Я в отпуске за свой счет.

– Полин.

– Динка.

– Полин, у тебя голос как из колодца.

Полина закрыла глаза.

Пункт один точка семь. Пункт четыре точка три. Пятнадцать миллионов и возмещение убытков группы.

– Мама плохо спит, – сказала она. – Я мотаюсь. Все нормально.

– Точно?

– Точно.

Она положила трубку и еще минуту держала телефон в руках, теплый, как живой.

Потом встала и пошла на третий этаж.

Лестница была та же. Площадка была та же. Дверь была та же, и панель с цифрами светилась в темноте бледным белым.

Полина постучала.

Она не знала, слышно ли за такой дверью стук. Оказалось, слышно.

Дверь открылась. Артем был в рубашке с закатанными рукавами, за его плечом горела настольная лампа и на столе лежали бумаги в два ряда.

– Второй этаж внизу, – сказал он.

– Я знаю.

– Пункт два точка пять работает в обе стороны, Данилова.

– Знаю, – сказала она. – Я его нарушаю. Первый и последний раз, как сказал бы ваш Марк.

Он не закрыл дверь. Это уже было что-то.

– Говори.

– Ты сказал «Марк прав» спиной, – сказала Полина. – Я не про содержание. Содержание я приняла, я подписала. Я про спину.

– И что со спиной?

– Ничего. Просто запомни, что я заметила.

Артем смотрел на нее долго.

– Два года назад, – сказал он наконец, – у меня была женщина, которая тоже хорошо импровизировала. Она импровизировала на ужине с партнерами, и это всем понравилось. Через полгода она импровизировала в чужом кабинете с моими документами в сумке. Мы потеряли контракт на четыре миллиарда, а Марк потерял двенадцать лет репутации за одну ночь, потому что за нее поручился он.

Полина молчала.

– Я не сравниваю, – сказал Артем. – Я объясняю, почему в этом доме не любят живое. Живое проверяют. Мертвое просто лежит.

– Ты поэтому не спрашиваешь, как прошел день.

– Я предупреждал, что не спрошу.

– Предупреждал, – согласилась она. – Спокойной ночи.

Она пошла вниз и на четвертой ступеньке услышала за спиной:

– Зонт в горошек.

Полина остановилась.

– Что?

– Ничего, – сказал Артем. – Хорошая деталь. Спи.

Дверь закрылась.

Утром она поехала в «Северный сад».

Мама сидела у окна и решала сканворд шариковой ручкой, потому что карандаш укатился под кровать еще на прошлой неделе, а просить сиделку она стеснялась.

– Пять букв, город в Италии, вторая «е», – сказала мама вместо здравствуйте.

– Верона.

– Верона, – обрадовалась мама и вписала. Буквы вышли крупные, кривые, с нажимом. Левая рука до сих пор слушалась плохо.

Полина села рядом и поправила ей плед на коленях. Плед был больничный, колючий, но мама к нему привыкла и свой из дома брать отказывалась.

– Ты похудела, – сказала мама.

– Я нормально.

– Ты когда ела?

– Мам.

– Полина.

– Утром, – соврала она.

Мама посмотрела на ее руку.

– А это что?

Полина забыла снять кольцо.

– Это, – сказала она и остановилась.

Она репетировала этот разговор четыре дня. У нее был готов текст. Текст был про то, что она встретила человека, что все быстро, что мама его скоро увидит, и это было бы почти правдой в том смысле, что мама действительно скоро его увидит.

– Мам, я выхожу замуж, – сказала Полина. – Первого сентября.

Мама долго молчала. Потом положила ручку на сканворд.

– Он хороший?

– Он... – Полина посмотрела в окно. Во дворе клиники подстригали кусты. – Он честный.

– Это не одно и то же.

– Я знаю.

– Ну и хорошо, что честный, – сказала мама. – Хорошего я бы испугалась.

Она снова взяла ручку и стала искать глазами следующее слово, и Полина поняла, что мама плачет, только по тому, как та ни разу не подняла головы.

Внизу, у стойки регистратуры, была касса.

У Полины на карте лежали последние восемьдесят четыре тысячи, все, что осталось после августовского платежа по ипотеке. Первый транш придет только после первого сентября, через три банковских дня, а счет за август клиника выставляла до конца месяца, и Полина решила закрыть хотя бы часть, чтобы не начинать эту жизнь с просрочки.

Она положила карту на стойку.

– Данилова Тамара Андреевна, палата двести шесть. Я хочу внести за август.

Девушка постучала по клавишам.

Потом постучала еще раз.

– За август не нужно, – сказала она.

– Как не нужно?

– У вас закрыто. И за август, и вперед до конца года.

Полина смотрела на нее и не понимала слов по отдельности.

– Тут какая-то ошибка. Я вносила частями. У меня был остаток два миллиона восемьсот сорок тысяч.

– Был, – согласилась девушка и повернула к ней монитор. – Погашен единым платежом. Хотите распечатку?

– Хочу.

Принтер зашуршал. Девушка подала теплый лист.

Полина читала его так, как читала чужие реестры четыре года подряд: снизу вверх, с суммы к дате, с даты к плательщику.

Сумма: два миллиона восемьсот сорок тысяч ровно.

Назначение: оплата медицинских услуг за Данилову Т. А., третье лицо.

Плательщик: ООО «Верхний Двор».

Дата платежа: четырнадцатое июня.

Она стояла посреди холла, и вокруг ходили люди, и где-то пикал аппарат, и голос из динамика звал доктора Соловьеву в третий кабинет.

Договор она подписала двадцать первого августа.

А заплатили за ее мать четырнадцатого июня. За два месяца и семь дней до того, как ей впервые позвонили.