Глава 3. Чужая рука

Кира вырвала лист у Пяди из рук раньше, чем он успел убрать его в папку.

– Читайте вслух. Все. С мелкого.

– Кира Андреевна, вы уже расписались.

– Читайте.

Пядь посмотрел на нее, потом на телефон, который она так и держала в опущенной руке, и в трубке было слышно, как далеко-далеко зовет ее сестра.

Он взял лист.

– Пункт третий. «Носитель подтверждает получение результата сверки и принимает солидарное поручительство ближайшего по крови на весь остаток обязательства». Пункт четвертый. «Ближайший по крови определяется по книге записей актов гражданского состояния на дату подписания».

Он опустил лист.

– У вас племянница, – сказал он. – Других Ветлугиных нет.

Кира прислонилась к стене бывшей сберкассы.

Двор был обычный. Мусорный контейнер, тополь, размеченные краской места для машин. В телефоне у нее в руке сестра говорила «Кира, Кира, ты меня слышишь».

– Я слышу, Оль. Я еду.

Она нажала отбой.

– Вы знали, что там написано.

– Разумеется. Я это писал.

– Вы дали мне это подписать.

– Я дал вам это прочесть, – сказал Пядь. – Дважды. Ночью я прочел вам вслух весь текст уведомления вместе с приложением, потому что вы отказались читать сами. Приложение содержало форму согласия. Вы слышали каждое слово. Я спросил, слышали ли вы. Вы ответили, что слышали.

Кира открыла рот и не нашла, что сказать.

Она вспомнила свою кухню, серый рассвет, ровный сухой голос, который бубнил скобки и номера пунктов, и себя, которая стояла и думала только о том, как ей хочется выбросить этого человека с четвертого этажа.

– Вы могли сказать по-человечески, – сказала она. – Одной фразой. «Подпишете, и достанется ребенку».

– Не мог.

– Почему?

– Потому что тогда это был бы совет, а не оглашение. – Пядь снял очки. – Поверенный, который советует, теряет право заверять. В тот же час. Я бы вам посочувствовал ровно один раз, а потом вас вел бы поверенный, который не читает вслух ничего.

Он вытер очки и надел.

– Форма, Кира Андреевна. Я вам говорил.

– Форма, – повторила она. – Ребенку семь лет.

– Знаю. Я вписывал графу.

И вот тут он сделал то, чего не делал ни разу: снял с левой руки перчатку.

Ладонь была старая, сухая, с коричневыми пятнами. Поперек нее шла строка, точно такая же, как у Киры на запястье, только выцветшая до серого и перечеркнутая двумя косыми линиями.

– Погашено, – сказал Пядь. – В тысяча девятьсот восемьдесят шестом. Я не читал того, что подписывал, мне было двадцать девять лет и я торопился. Расплачивался сорок лет и расплатился не деньгами.

Он натянул перчатку обратно, палец за пальцем.

– Есть отзыв, – сказал он.

Кира подняла голову.

– Что?

– Отзыв подписи. Трое суток с момента подписания. – Он говорил ровно, глядя мимо нее, на тополь. – Подается тем же порядком, принимает Ключарь. Ключарь принимает по четвергам.

– Сегодня вторник.

– Значит, четверг у вас есть. – Пядь помолчал. – Только отзыв без основания не рассматривается. «Передумал» не основание. Нужен порок в цепочке. Покажете, что за какое-то колено расписались без права, и отзыв примут вместе с протестом, разом.

– За двое суток.

– За двое суток, – согласился он и пошел к двери.

На пороге обернулся.

– Кира Андреевна. Я не помогаю вам. Я вам зачитываю. Разница огромная, и однажды она вас спасет.

До Заречья было двадцать минут по мосту.

Данте сел в машину, не спрашивая, и всю дорогу молчал, а Кира вела и думала о том, что вчера в это время правила чужой текст про ремонт водопровода на Садовой.

Дом сестры стоял третьим от воды, с синими наличниками, и во дворе на веревке сохли простыни.

Оля ждала на крыльце. Лицо у нее было спокойное, тем страшным спокойствием, каким матери держат себя при детях.

– Она в комнате. Я ей сказала, что это от травы.

Тася сидела на диване с планшетом и вытянутой левой рукой, будто рука была не ее и мешала.

– Тась.

– Теть Кир, смотри.

На детском запястье, там, где кожа совсем прозрачная, лежала строка. Бледная, едва проступившая, как надпись на промокашке. Тот же плотный мелкий шрифт.

Кира присела на корточки и очень осторожно, самыми кончиками пальцев, взяла эту руку.

Строка была холодная.

– Не жжет? – спросила она.

– Не. Щекотно.

– Хорошо.

– А у тебя такая же?

Кира могла соврать. Она девять лет редактировала чужие тексты и знала сто способов сказать неправду так, чтобы формально это была правда.

Она задрала рукав.

– Такая же.

Тася посмотрела на ее запястье, потом на свое, и заметно успокоилась, потому что детям важно не то, что происходит, а то, что они в этом не одни.

– Значит, мы с тобой одинаковые.

– Значит, одинаковые. – Кира встала. – Тась, у забора мужчина стоит. В пальто.

– Ага. Он давно стоит. Он не заходит.

– И не надо.

– Почему?

– Потому что он воспитанный.

Оля вышла с ней в сени и закрыла за собой дверь.

– Кир, что это.

– Это по нашей линии. По маминой.

– Наследственное?

Кира посмотрела на сестру.

– Да, – сказала она. – Наследственное.

Это было чистой правдой, и от этого хотелось выть.

– Оля. Слушай меня внимательно. Тот, кто у забора. Ни ты, ни Тася не называете его по имени вслух. Ни в доме, ни во дворе. Даже если он сам попросит.

– Кира, ты слышишь себя?

– Слышу. Не называйте.

Сестра смотрела на нее долго.

– Ты приедешь в воскресенье?

– Приеду.

– Не ври мне.

– Не вру. – Кира взялась за ручку двери. – В воскресенье уже все будет по-другому.

Данте стоял, где стоял, положив ладони на верхнюю жердь забора, и смотрел на простыни.

– Я не могу войти, – сказал он.

– Я знаю.

– Я мог бы попросить ребенка назвать имя. Дети называют охотно.

– Попробуйте, и я найду способ вас убить.

– Способа нет.

– Найду.

Он повернул голову. Ветер тянул простыню, и белое полотно било по столбу.

– Ей не больно, – сказал он. – Пока строка бледная, она не считается. Поручительство спит, пока платит основной должник. Ты платишь. Она спит.

– А когда я перестану платить?

– Тогда проснется.

Кира взялась за жердь рядом с его рукой.

– Сорок дней, – сказала она. – Уже сорок, да? Соломина сказала, в четверг доберут.

– Тридцать девять.

– Тридцать девять.

Она стояла и смотрела на воду за забором, на серую рябую воду, и вдруг поняла, что ее трясет, и трясет давно, с самого двора Палаты, просто до сих пор было некогда.

Данте снял ладонь с жерди и накрыл ее запястье.

Кира замерла.

Она видела, как он не берет карандаш. Как он не садится на стул, пока не позовут. Как он кладет руку рядом с книгой, но не на книгу. Он не тронул за сутки ни одного предмета в ее мире.

А сейчас его пальцы лежали поверх строки, и они были теплые, и это было неправильнее всего, что случилось за эти сутки.

– Что вы делаете, – сказала она негромко.

– Смотрю остаток.

– Врете.

Он не убрал руку и не ответил.

– Вам выгодно, чтобы я жила и была должна, – сказала Кира. – Вам невыгодно, чтобы я освободилась. Соломина сказала прямо, и вы ни разу не сказали, что она лжет.

– Она не лжет.

– Тогда зачем вы везете меня в архив?

– Я еще никуда тебя не вез.

– Повезете.

Данте убрал руку.

– Повезу, – сказал он.

Домой она вернулась в девять вечера.

Разложила на кухонном столе три вещи и включила лампу.

Первое: телефон с фотографией разворота, снятой в Палате. Подпись за тысяча девятьсот двадцать четвертый год, закорючка и приписка «за Ветлугину У. П., по доверенности». Буквы жмутся, валятся влево.

Второе: банка. Сквозь толстое стекло просвечивала старая наклейка. «Малина. Устинья Ветлугина. 24 г.» Буквы круглые, полные, наклон вправо, хвост у «У» широкой петлей вниз.

Один и тот же год. Один и тот же человек. Два почерка.

Кира сидела над ними минут двадцать и чувствовала себя так, как чувствовала в двадцать два года, когда нашла в отчетности районной администрации две разные цифры по одному и тому же ремонту и поняла, что теперь ей придется с этим что-то делать.

Устинья Пахомовна Ветлугина не подписывала продление.

За нее расписался кто-то, кто умел писать и имел на это право или сделал вид, что имел.

Кира взяла телефон и увеличила закорючку до предела. Пиксели расползлись, но наклон остался наклоном.

Третье, что лежало на столе, было открыткой.

Она не собиралась ее рассматривать. Она просто подвинула ее локтем, чтобы освободить место, и открытка легла рядом с телефоном.

«Кира, держись прямо. Л. М.»

Буквы жались друг к другу и валились влево.

Кира сидела очень тихо.

Потом взяла телефон, поднесла к открытке и стала смотреть попеременно, туда и сюда, как смотрят на две газетные полосы, когда ищут, откуда взялся лишний абзац.

Хвост у буквы «л». Одинаковый обрубленный хвост, будто перо в этом месте всегда отрывали от бумаги на полмиллиметра раньше, чем нужно.

Тысяча девятьсот двадцать четвертый год.

Лидии Марковне восемьдесят один.

Кира встала так резко, что стул упал.

Она вышла из подъезда в двенадцатом часу, в куртке поверх домашней футболки, и пошла через двор к дому напротив. В окне на втором этаже горел свет.

Лидия Марковна открыла сразу, будто стояла в прихожей.

На ней был халат и очки на цепочке. В квартире пахло валокордином и старой бумагой, и в глубине коридора, на тумбочке, стояла лампа под зеленым стеклом, а под лампой лежала стопка бумаги и черная чернильница с притертой крышкой.

Кира молча подняла телефон экраном к ней.

Лидия Марковна посмотрела на снимок.

Она не удивилась и не побледнела. Она вздохнула, сняла очки и потерла переносицу, и Кира увидела ее пальцы: указательный и средний правой руки были в чернильных пятнах, въевшихся так глубоко, что их уже никто не отмоет.

– Проходи, – сказала Лидия Марковна. – Дверь прикрой.

– Вы расписались за мою прабабку.

Старуха повесила очки на цепочку.

– Нет, – сказала она. – За Устинью расписался другой человек, и он давно в земле, и звали его не так, как ты думаешь.

– Тогда чей это почерк?

– Мой.

– Вы сказали, что не за нее.

– Не за нее. – Лидия Марковна повернулась и пошла в комнату, придерживаясь за стену. – Я расписалась за твою мать. Двадцать пять лет назад, в тот месяц, когда она слегла и стало ясно, что до срока она не дотянет. А строка не может висеть в пустоте. Кто-то должен был продлить колено. Я продлила.

Кира стояла в дверях и не могла сдвинуться.

– Вы поверенная.

– Была. Сорок лет при девятом столе.

– Значит, вы знали. Вчера. Позавчера. Всю мою жизнь.

– Я знала все двадцать пять лет, – сказала Лидия Марковна и села в кресло. – Я тебя в редакцию затем и привела. Мне нужно было, чтобы ты выросла человеком, который читает бумаги. Иначе тебя бы взяли за одни сутки.

Она сложила руки на коленях и посмотрела на Киру снизу вверх, спокойно и очень устало.

– Я думала, у нас есть еще год.

– Какой год? – сказала Кира. – Мне двадцать пять исполнилось вчера, все сошлось по вашей же арифметике.

– Не по моей.

Лидия Марковна помолчала.

– Строка не всходит сама, Кира. Ее назначают. За каждое колено кто-то расписывается, иначе оно пустое. – Она посмотрела на свои чернильные пальцы. – За твою мать расписалась я. И за тебя расписалась я. В прошлом августе.

Часы в прихожей у нее тикали. Обычные, дешевые, из хозяйственного.

– Вы, – сказала Кира.

– Я.

– Зачем.

– Затем, что если бы за тебя не расписался никто, – сказала Лидия Марковна, – расписались бы за Тасю.