Глава 2. Сверка
В редакции пахло вчерашним кофе, и телефон на столе звонил уже третий раз.
– Кирка, ты живая? – Голос сестры был бодрый, утренний, из другого мира. – Я вчера не дозвонилась, Тася уснула прямо с открыткой.
– Я в типографии была.
– В свой день рождения.
– В свой день рождения.
В трубке зашуршало, и тонкий голос запел поздравление, торопливо и не в лад, потому что семилетние поют так, будто боятся, что их перебьют.
Кира зажмурилась. Левое запястье под рукавом дернуло, и она переложила трубку в правую руку.
– Спасибо, Таська. Красиво.
– Мама сказала, ты приедешь в воскресенье.
– Приеду.
– Точно?
– Точно.
Она положила трубку и посмотрела на часы. Девять сорок.
На столе лежал свежий номер. Четвертая полоса, левый низ, некролог, фамилия правильная. Аркадий Никитич Шептун смотрел с фотографии тридцатилетней давности и держал в руках папку, прижимая ее к груди так, как держат ребенка.
Кира вырвала эту полосу и сунула в сумку. Зачем, не знала.
Площадь Труда, четыре.
Здание она видела тысячу раз и тысячу раз не видела: серый куб бывшей сберкассы, окна первого этажа заложены, на фасаде выцветшая табличка про режим работы, которого нет с девяносто восьмого года. Вход со двора.
Внутри было светло и пусто, как в бассейне без воды.
Гранитный пол. Ряд окошек с латунными решетками. Вдоль стены девять столов, за каждым человек, и над каждым висел жестяной номер на цепочке. За третьим столом женщина в белом халате щелкала на деревянных счетах, и звук был единственный на весь зал.
У стены на скамейке сидели трое. Мужчина лет сорока держал закатанный до локтя рукав и смотрел в пол. Старуха в платке спала сидя. Молодой парень грыз ноготь и разглядывал свою ладонь так внимательно, будто читал.
У всех троих на левом запястье было по строке.
– Талон возьмите, – сказал Пядь.
Он вырос сбоку, как всегда, папка под мышкой, плащ застегнут.
– Здесь талоны?
– Здесь порядок. – Он оторвал бумажку от рулона и вложил ей в руку. – Девятый стол, ваш номер сто четыре. Явились вовремя, это уже полдела.
Кира посмотрела на бумажку. На ней было напечатано «104» и ниже, мелко: «предъявитель обязан».
– Обязан что?
– Дочитать. – Пядь пошел вперед, не оборачиваясь. – Люди всегда спрашивают что и никогда не переворачивают.
Она перевернула. На обороте было: «Предъявитель обязан явиться лично и отвечать за то, что подписывает».
За девятым столом сидел Данте.
Не так, как сидят люди, а как сидит человек на чужом стуле в чужом кабинете, куда его позвали и где ему нечего делать руками. Перед ним лежала книга. Толстая, в темной коже, с медными углами, разлинованная внутри как амбарная, и Кира сразу поняла, что перелистывает страницы не он.
Пядь сел рядом, снял с правой руки ничего, потому что на правой перчатки не было, и раскрыл том.
– Ветлугина Кира Андреевна. Носитель по девятой строке с ноля часов сегодняшнего числа. Приступаем к сверке.
– Мне не сказали, что тут будет он.
– Взыскатель обязан присутствовать при сверке, – сказал Пядь. – Иначе сверка недействительна, и вы приедете еще раз. Вам этого хочется?
Кира села.
Данте смотрел на нее ровно, без выражения, и от этого было хуже, чем если бы он отвел глаза.
– Как рука? – спросил он.
– Горит.
– Значит, живая.
Пядь развернул книгу к ней. Кира наклонилась.
Страница была расчерчена на графы. Слева даты, справа записи, посередине узкая колонка с подписями. Первая строка стояла вверху и была выведена такими старыми чернилами, что бурый цвет ушел в желтизну бумаги.
«1723. Ветлугину Прову дадено, чтобы жена его Марья не померла в родах. Возврат сроком, летами его и потомства».
Кира читала и чувствовала, как в горле собирается что-то сухое.
Дальше шли продления. Тысяча семьсот восемьдесят девятый, тысяча восемьсот пятьдесят шестой, тысяча девятьсот первый. Разные почерки, одинаковый смысл. Каждое поколение расписывалось за то, что род будет платить дальше.
Тысяча девятьсот двадцать четвертый.
Кира остановилась.
В графе стояло: «Продление на колено. Ветлугина Устинья Пахомовна». А в колонке подписей была закорючка, и под ней приписка мелким канцелярским шрифтом: «за Ветлугину У. П., по доверенности».
Буквы в закорючке жались друг к другу и валились влево.
– Двадцать четвертый, – сказала Кира вслух.
– Что-то не так? – спросил Пядь.
– Нет.
Она достала телефон и сфотографировала разворот.
– Съемка запрещена.
– Где написано?
Пядь открыл рот. Закрыл. Поправил очки.
– В правилах.
– Покажите правила.
Он посмотрел на нее долгим взглядом человека, которого поймали на том, что он сам ненавидит.
– Правила висят в холле. Пункт четвертый. Съемка допускается с разрешения поверенного. – Он помолчал. – Разрешаю.
– Спасибо.
– Не благодарите. Мне же спокойнее, когда у обеих сторон одинаковые копии.
Кира сняла разворот еще раз, крупно, и еще раз общим планом, и подумала, что снимать надо было первым делом, а не спрашивать.
– Мне нужен документ, которым выдана доверенность.
– Его нет в томе, – сказал Пядь. – Приложения хранятся отдельно.
– Где?
– В районном архиве.
Кира вспомнила фотографию на четвертой полосе. Человек, прижимающий папку к груди.
– У Шептуна.
– Аркадий Никитич был хранителем приложений пятьдесят три года, – сказал Пядь ровно. – Его не стало позавчера ночью.
– В какую ночь?
– С воскресенья на понедельник.
Кира посчитала. Позавчера. За сутки до ее полуночи.
Она посмотрела на Данте. Данте смотрел на нее, и в его лице ничего не изменилось, но он опустил взгляд первым, а до этого не опускал ни разу.
– Продолжаем, – сказал Пядь и придвинул счеты.
Дальше было самое отвратительное, потому что дальше была арифметика.
Он считал вслух. Тело обязательства, выраженное сроком. Продления. Начисления по каждому колену, где платеж не вносился. Пеня за просрочку явки, отдельно за каждое поколение, которое на сверку не пришло. Устинья Пахомовна не приходила ни разу. Ее дочь, бабка Киры, тоже. Мать Киры умерла в двадцать четыре года, не дожив до срока, и строка через нее перешагнула, и это, сказал Пядь, единственное, что род за сто лет сделал в свою пользу.
Костяшки щелкали. Женщина за третьим столом щелкала в такт, и Кире начало казаться, что это один и тот же звук.
– Итог, – сказал Пядь и отложил счеты. – Остаток срока по вашей строке: сорок один день.
В зале было тихо.
– Сорок один что, – сказала Кира.
– День.
– Мне двадцать пять лет.
– Вам двадцать пять лет и сорок один день, – поправил Пядь без всякой издевки, и это было хуже издевки. – Дальше строка предъявляется к оплате.
Кира посмотрела на свою руку. Строка под кожей была ровная, аккуратная, без единой опечатки.
– Вы знали, – сказала она Данте.
– Я знал порядок цифры.
– Вы знали и молчали.
– Я знал, что если назову ночью, ты сегодня не встанешь.
Она хотела ударить его. Очень отчетливо, коротко, ладонью по этому спокойному лицу. И поняла, что ударить нельзя, потому что он бы не отодвинулся, и тогда стало бы совсем невыносимо.
– Есть ли способ остановить пеню, – сказала она вместо этого. Голос вышел чужой и деловой.
– Есть, – сказал Пядь. – Перенос. Взыскатель вправе принять начисления на себя. Тело долга неотчуждаемо, а пеня отчуждаема.
– Тогда переносите.
– Это не ко мне.
Данте молчал секунды три.
– Пиши, – сказал он.
Пядь обмакнул перо, записал строку, промокнул, посыпал песком из латунной песочницы и стряхнул. Потом развернул книгу к Данте и сказал:
– Взыскатель принимает.
Данте не притронулся ни к перу, ни к бумаге. Он положил ладонь рядом с книгой, на сукно, и произнес:
– Принимаю.
Строка на запястье Киры вспыхнула так, что она вскрикнула. И погасла.
Не ослабла. Погасла. Впервые за одиннадцать часов рука была просто рукой.
Кира сидела, дышала и понимала, что вот сейчас, на пустом месте, ей хочется плакать сильнее, чем ночью от страха.
– Что вам за это будет? – спросила она.
– Ничего, что тебя касается.
– Мне надо знать цену.
– Тебе надо на воздух, – сказал Данте. – Тихон Саввич, проводите.
Во дворе было солнце и стоял мусорный контейнер, и это было настолько нормально, что Кира прислонилась к стене и минуту просто смотрела на контейнер.
Соломина ждала у арки.
Она стояла одна, без кейса, и в этом было что-то неправильное. Гурий вышел из-за угла позади Киры и встал так, чтобы закрыть проход к улице.
– Как посчитали? – спросила Соломина.
– Не ваше дело.
– Сорок один?
Кира не ответила.
– Значит, сорок один. – Женщина кивнула сама себе. – В четверг будет тридцать девять, потому что четверг у них день заседания и они любят добирать. Кира Андреевна, у нас машина за углом и врач ждет с семи утра.
– Нет.
– Вы умрете через сорок один день.
– Я сказала нет.
Гурий шагнул. Он не замахивался и не хватал, он просто пошел на нее, как идут на дверь, и в последний момент Кира увидела в его опущенной руке короткий ремень с петлей.
Она отступила, ударилась лопатками о стену и вскинула руки.
И то, что случилось дальше, случилось само.
Воздух между ней и Гурием стал плотным, будто вода. Гурий влетел в него всем телом и встал, и его лицо перекосило от напряжения, а Кира почувствовала, как в запястье коротко и глубоко потянуло, словно из вены взяли шприцем.
Гурий отступил на шаг и потряс головой.
– Залог, – сказал он хрипло. – Соломина, залог держит.
– Вижу, что держит. – Женщина не двинулась с места. – Кира Андреевна, поздравляю, вы только что купили себе две секунды. Знаете, за сколько?
Кира посмотрела на запястье.
Строка была та же. Она ничего не почувствовала, кроме потягивания, и от этого стало по-настоящему страшно.
– За сутки, – сказала Соломина. – Каждое срабатывание списывает из остатка. Он вам это говорил? Он вам говорил, что защита платная?
– Говорил, – сказала Кира.
Это была правда, и от того, что это была правда, легче не стало ни на грамм.
– Тогда вы понимаете, чем кончится. Он будет держать вас рядом, вас будут пугать, вы будете пугаться, печать будет срабатывать, и все сорок один день сгорят за неделю. Он вас не спасает. Он вас доит.
– Зачем ему?
– Затем, что живая строка держит его в мире, а мертвая нет. Он у нас последний. – Соломина сказала это буднично, как диагноз. – Восемь строк закрыла наша артель. Восемь. Ваша девятая.
Кира стояла и молчала.
Она умела слышать, когда человек врет. Девять лет чужих текстов, интервью, жалоб в редакцию, объяснительных, доносов от соседей на соседей. Врут по-разному, но всегда одинаково спотыкаются на деталях, которые им не нужны.
Соломина не спотыкалась.
– Есть еще вариант, – сказала женщина мягче. – Если рука вам дорога. Строку можно перебить. Поставить сверху новую расписку, и старая уйдет в тень.
– И кто ее ставит?
– Тот, кому вы согласитесь задолжать.
– То есть вы.
– То есть кто угодно, – сказала Соломина. – Просто помните, что вариант есть. Люди в вашем положении обычно вспоминают о нем на тридцать девятый день, когда выбирать уже не из чего.
Она повернулась и пошла к арке. Гурий постоял, потирая грудь, и пошел следом.
– Инга Петровна, – сказала Кира ей в спину.
Женщина обернулась.
– Что было в пункте шесть и два?
Соломина посмотрела на нее, потом на дверь Палаты, потом снова на нее.
– Прочитайте у них, – сказала она. – Мне вы не поверите, а им придется.
Пядь нагнал ее у самой улицы.
– Кира Андреевна. Уведомление о результатах сверки, распишитесь в получении.
– Не сейчас.
– Именно сейчас. – Он держал лист и ручку двумя руками, как поднос. – Результат зафиксирован, перенос зафиксирован, вы должны подтвердить, что ознакомлены. Иначе перенос не вступит в силу, и пеня пойдет обратно на вас с полудня.
– Дайте прочитать.
– Читайте.
Кира взяла лист.
Сверху шло то, что она уже слышала. Остаток сорок один день. Перенос начислений на взыскателя по девятой строке. Дата, время, номер талона сто четыре.
Ниже был абзац мелким шрифтом, и в нем стояло слово «солидарное».
Из сумки заорал телефон. На экране было «Оля».
– Одну минуту, – сказала Кира и прижала трубку плечом, потому что вторая рука держала лист. – Оль, я перезвоню.
– Кира. – Голос сестры был не бодрый и не утренний. – Кира, ты можешь приехать сейчас?
– Что случилось?
– Ты только не кричи.
– Оля.
– Тася встала после сна и говорит, у нее рука чешется.
Пядь протянул ручку.
– Подпись здесь, расшифровка здесь, – сказал он. – И дата.
Кира взяла ручку, прижала лист к стене и расписалась, не глядя, потому что в трубке ее сестра дышала так, как дышат, когда очень стараются не заплакать.
– Оль, что с рукой.
– Тут буква, – сказала Оля. – Кир, у нее на руке буква. Она бледная совсем, но она есть, я не выдумываю, у нее на левой руке буква.
Кира медленно отвела трубку от уха.
Пядь стоял рядом и промокал ее подпись специальной подушечкой, аккуратно, чтобы не смазать. Промокнув, он поднял лист к свету и посмотрел на просвет, все ли пропечаталось.
– Принято, – сказал он удовлетворенно. – Теперь солидарно.