Глава 3. Круг из соли

Шесть дней Райна ходила на кухню и стирала зарубки взглядом.

Пять. Четыре. Три.

Виллем не заговаривал об Ильзе, а она не спрашивала. Не потому что боялась, а потому что поняла: если спросить второй раз, он ответит, чтобы закрыть тему, и это будет ответ на один вечер. Она хотела другой.

На второй день он сам подошел к ней в библиотеке.

– Вы умеете молчать, – сказал он. – Редкое умение. Обычно люди молчат вслух.

– Я жду.

– Долго ждать не придется. – Он положил на стол мешочек, тяжелый и шуршащий. – Соль. Крупная. В ночь возьмете с собой.

– Зачем?

– Затем, что после оборота я не человек часа два, – сказал Виллем. – Я не бешеный, у нас не бывает бешеных, это сказки. Но я иду на тепло. Живое тепло за милю. Если рядом стоит человек и от него пахнет человеком, я к нему пойду, и что будет дальше, зависит от того, насколько я успел прогореть. Круг из соли гасит запах. Внутри круга вы для меня пустое место.

Райна взяла мешочек. Он был холодный.

– А если ветер?

– Ветра там не бывает, – сказал он. – Место старое. Его выбрали не мы.

На третий день она спросила про другое.

– Почему я должна идти? В договоре этого нет.

– В договоре есть пункт четвертый: я не обязан объяснять. – Виллем помолчал. – Объясню. Асгер прав. Очаг берет только у меня, и я его не вытяну до равноденствия. Живой очаг горит на разделенном жаре. Разделенный жар это не постель, госпожа, и не клятвы. Это когда человек по своей воле отдает дракону тепло в ту минуту, когда дракону хуже всего. Взять я не могу. Отнять не могу. Это не благородство, это устройство. Дракону идет только то, что ему отдали.

– И вы отдаете что-то взамен?

– Ничего, – сказал он. – В этом и мерзость.

Райна смотрела на его руки. На левой поверх метки очага белел старый вдавленный круг.

– Хорошо, – сказала она. – Я пойду.

– Вы можете отказаться. У вас есть седьмой пункт. Скажете вслух при свидетеле, что уходите, и уйдете. Дом останется за сестрами. Денег не будет.

– Денег не будет, а долг вернется вдвое, если Асгер подаст прошение.

Виллем посмотрел на нее так, как смотрел на ее левую руку с пером в первый вечер.

– Вы читаете внимательнее, чем подписываете, – сказал он.

В ночь полнолуния было тихо и очень ясно.

Они шли через двор к восточной башне, и Райна впервые прошла под ее аркой. Дверь была не заперта. На пороге лежала белая полоса, широкая в ладонь, притоптанная сотнями ног.

Соль.

За башней открылся спуск, а внизу лежал круг из серых камней, вросших в землю по плечи. Двенадцать камней. Снега внутри круга не было совсем, хотя вокруг лежало по колено.

– Здесь, – сказал Виллем и стал снимать рубаху.

Райна отвернулась и высыпала соль.

Круг вышел кривой, руки у нее тряслись, и она проговаривала себе под нос: замкнуть, обязательно замкнуть, иначе не считается. Замкнула. Встала в середину, между двух камней, и обхватила себя за плечи.

Луна поднялась над зубцами башни, белая и близкая.

Виллем стоял на снегу босой.

– Дайте руку, – сказал он.

– Через соль?

– Через соль.

Она переступила черту одной ногой, вытянулась и вложила свою ладонь в его.

Рука у него была холодная, как ручка двери зимой.

– Держите, пока можете, – сказал Виллем. – Как станет плохо, отпускайте. Это не проверка. Я не обижусь.

– Я не отпущу.

– Ложь, – сказал он, и она услышала, что он усмехнулся.

Потом луна взяла свое.

Райна не смогла бы потом рассказать это по порядку. Порядка не было.

Сначала из его ладони ушло тепло, все и сразу, будто в ней открылась дыра, и Райна ощутила, как из ее собственных пальцев потянуло вслед, вниз, в него, ровно и жадно. Стало щипать под ногтями. Потом холод дошел до локтя, до плеча, и в груди сделалось пусто и звонко, как в доме, из которого вынесли мебель.

Она держала.

Он захрипел и выдернул руку сам.

Дальше был звук. Не рев, а треск, длинный, влажный, как ломается лед на реке в марте, сразу по всей ширине.

Райна отшатнулась в середину круга и села в снег.

Оно поднималось. Заслонило луну, и стало темно, и в темноте у самой земли двигалось что-то большое, огромное, и от него шел жар, от которого таял снег за камнями. Мелькнула кромка крыла, и это было не похоже на кожу и не похоже на перо. Блеснул край чешуи, серо-зеленый, в мелкой сетке, как речной камень под водой.

Оно повело головой над кругом. Медленно, из стороны в сторону.

Райна сидела, вжав кулаки в колени, и не дышала.

Голова прошла над ней в двух шагах. Ноздри втянули воздух коротко и разочарованно, как втягивает пустой кошелек человек, который надеялся на монету.

Соль держала.

Потом оно оттолкнулось, и снег встал стеной, и Райна закрыла лицо руками, а когда открыла, в круге никого не было и луна опять стояла на месте.

Она просидела в соли до третьего часа.

Он вернулся ползком.

Райна услышала сначала возню за камнями и решила, что зверь. Потом узнала дыхание.

Виллем лежал на снегу, голый, серый, и снег под ним не таял. Она разгребла соль, чтобы пройти, схватила его подмышки и потащила.

Он был тяжелый, как мешок с мокрым зерном, и совершенно ледяной. Не холодный, а именно ледяной, так что у нее сводило пальцы.

До замка было двести шагов вверх. До двери восточной башни двадцать.

Райна дотащила его до порога, переступила белую полосу и ногой распахнула дверь.

Внутри было темно и сухо, и, к ее удивлению, тепло. В нише у стены дышала углями большая жаровня, и рядом стояли еще две, полные, готовые, накрытые крышками. Кто-то держал их здесь наготове. Кто-то делал это годами.

Она сгребла с сундука пыльные шкуры, обернула его, придвинула жаровню и села рядом, взяв обе его ладони в свои.

Тепло из нее уходило снова, и она уже знала это ощущение и не боялась его.

– Не отдавайте, – сказал Виллем, не открывая глаз. Голос был чужой. – Хватит.

– Я решаю сама. Так в договоре.

Он замолчал.

Она сидела, пока в окне не посерело.

И только тогда заметила, что метка на ее левом запястье теплая. Не горячая, не жгучая, а как нагретое солнцем железо. Она подняла руку к свету и увидела, что бледная полоса стала розовой.

К полудню метка остыла. Но эти несколько часов были.

Виллем спал. Райна подложила углей и впервые огляделась.

Восточная башня оказалась не темницей и не сокровищницей. Она была архивом.

От пола до потолка стояли короба. На коробах бирки: годы, имена, слово «Каэр» и номера кресел. Пахло пылью, мышами и старой кожей.

Она не собиралась ничего искать. Она просто прошлась вдоль стены, потому что руки нужно было чем-то занять.

И на третьей полке от окна увидела бирку: Ильза.

Райна оглянулась на спящего.

Договор в коробе лежал сверху, свернутый и не убранный, будто его доставали часто. Тот же бланк, что у нее. Те же девять свечей на печати.

Договор о срочном союзе. Стороны: лорд Виллем, глава Крыла Каэр, шестое кресло Совета, и Ильза, дочь Хендрика, из вольного города Марн.

Пункт первый. Срок союза двенадцать полных лун.

Райна села на сундук.

Пункт второй был ее пунктом. Слово в слово: не покидать замок, называться женой, сидеть по левую руку, не спрашивать про полнолуние, не входить в восточную башню.

Пункт третий отличался в одном: вместо дома с землей стояло «снять с Хендрика из Марна долг перед банкирским домом Хальса, четыреста восемьдесят золотых».

Хальс.

Райна перечитала строку дважды.

Дата стояла внизу: одиннадцать лет назад.

Она перевернула лист.

Оборот был исписан теми же мелкими тесными строками, что и у нее, в четверть высоты, половина слов на старом языке. Она нашла глазами девятый пункт, потому что нумерация была римская и крупнее прочего.

Правый нижний угол листа выгорел. Не потемнел, как у нее, а выгорел совсем, дочерна, ровным полукругом, будто лист держали над свечой и держали долго.

Уцелело начало строки.

«Союз Крыла, скрепленный очагом, людской развод не расторгает. Крыло размыкает...»

Дальше была дыра с обугленным краем.

Райна поднесла лист к окну, к свету, повернула так и эдак. Ничего.

Она положила его на колени и долго смотрела на поля.

Там, у самого края, напротив девятого пункта, чужой рукой было приписано одно слово.

Исполнено.

Буквы шли с наклоном вправо. С круглым «д», у которого не закрывалась петля. С длинным хвостом у «р», уходящим под строку.

Райна вынула из-за пазухи отцовскую расписку. Она носила ее с собой шестой день и не могла бы объяснить зачем.

Положила рядом.

Подпись ее отца, который всю жизнь писал левой и заваливал строку влево.

Пометка на договоре женщины, умершей одиннадцать лет назад.

Одна рука.

За стеной, в нише, осел уголь. Райна вздрогнула так, что чуть не порвала лист.

Она аккуратно свернула договор Ильзы, положила его в короб точно как лежал, и вытерла ладони о юбку, хотя ладони были сухие.

Виллем зашевелился.

– Вы здесь, – сказал он, не открывая глаз.

– Я вас сюда притащила. Двести шагов. Скажете, что я нарушила пункт второй, я скажу, что вы предпочли бы замерзнуть.

– Не скажу.

Она поднесла ему воды, и он пил, придерживая кружку обеими руками, и все равно расплескал.

– Ильза, – сказала Райна.

Он опустил кружку.

– Одиннадцать лет назад, – сказал он ровно. – Договор был такой же, как ваш. Слово в слово, я не менял ни строчки, потому что менять было нечего. Она прожила в Каэре девять лун. Она умерла в ночь полнолуния, за камнями, в трех шагах от круга.

– Круг был разомкнут?

Виллем поднял на нее глаза, и Райна впервые увидела в них не усталость, а что-то живое и очень нехорошее.

– Круг был замкнут, – сказал он. – Я проверял его сам. Дважды.

Он опустил взгляд на свое левое запястье, на белый вдавленный круг поверх метки.

– И метка не сошла, – сказала Райна.

– Не сошла.

– А должна была?

– Должна, – сказал Виллем. – Больше я вам сегодня не отвечу. Не потому что пункт четвертый. Потому что я сам не знаю.

Он проспал остаток дня и всю ночь. Райна меняла угли каждый час, как учил Тим, и считала на пальцах, сколько лун до равноденствия.

Три.

А под утро четвертого дня, когда он наконец встал и ушел в кабинет своими ногами, она поднялась к себе, отперла верхний ящик комода и достала оттуда шкатулку, в которой лежал ее экземпляр договора.

Ей нужно было прочитать девятый пункт. Свой, целый, с темным, но не выгоревшим углом.

Шкатулка была легкая.

Райна открыла ее и постояла, глядя внутрь.

Внутри лежали ключ, ее серьги и записка Нисы про крышу.

Договора не было.