Глава 2. Соль на ладонях

На кухне Каэра висел календарь, вырезанный на доске: двенадцать столбцов, в каждом по тридцать зарубок, и полные луны обведены кружком и замазаны сажей.

Райна приходила к нему каждое утро, будто за хлебом.

Шесть зарубок до черного кружка. Она вела по ним пальцем и всякий раз делала вид, что просто греет руку у стены рядом с плитой.

– Госпожа считает дни до дома? – спросила Ильда, не поднимая головы от теста.

– Госпожа считает дни, – сказала Райна. – Просто дни.

Она прожила в замке тридцать один день и говорила с мужем, наверное, раз двадцать. Она считала и это тоже.

Разговоры выходили короткие. Соль есть. Дрова сырые. К вечеру будет метель. Виллем уходил в кабинет с рассветом и выходил к ужину, и за столом молчал так основательно, что молчание становилось третьим человеком в комнате.

Райна научилась не мешать. Она обошла все переходы, вычистила старую библиотеку от голубиного помета, нашла в кладовой шесть мотков некрашеной шерсти и написала сестрам одиннадцать писем.

Ответ пришел один, от Нисы: у нас все хорошо, крышу починили, Юна спрашивает, есть ли у дракона хвост.

Райна читала эту строчку раз восемь. Потом сунула письмо под подушку и лежала в темноте с открытыми глазами.

В первую же ночь, когда она сюда приехала, Виллем ушел.

Она видела из окна, как он идет через двор к восточной башне: без плаща, в одной рубахе, по снегу. Луна стояла полная и белая, и снег под ней был не белый, а синий.

Три дня после этого он не выходил.

Слуги носили в кабинет угли. Не дрова, а именно угли, в закрытых медных жаровнях, по две за раз, и меняли их каждый час. Мальчишка с кухни, Тим, таскал их бегом и на четвертый раз чуть не сшиб Райну в коридоре.

– Милорд болен?

– Милорд холодный, – сказал Тим так, будто это была погода. – После луны всегда. Три дня. Потом отойдет.

На третий день Райна сама взяла жаровню и понесла.

Дверь кабинета была приоткрыта. Виллем сидел у камина, укрытый двумя шкурами, и руки у него лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, который уронил что-то и не может подобрать. Лицо было серое.

Он поднял голову и увидел ее.

– Поставьте и идите, – сказал он.

Голос был как из колодца.

Она поставила и пошла. У двери обернулась.

– Вам холодно?

– В договоре есть пункт, – сказал Виллем. – Вы не спрашиваете.

– Я не спросила, где вы были. Я спросила, холодно ли вам.

Он смотрел на нее долго, будто взвешивал, есть ли между этими двумя вопросами разница и не считает ли ее очаг за одну и ту же ложь.

– Да, – сказал он наконец.

На четвертое утро он вышел к завтраку, бледный, но прямой, и Райна села на свое место.

Перед ней стояла чашка.

Слева.

Она посмотрела на нее, потом на Ильду, потом на Виллема. Виллем разворачивал письмо и не поднимал глаз.

– Ильда, – сказала Райна осторожно, – ты запомнила?

– Я ставлю, куда велят, – ответила Ильда и унесла поднос.

С того дня чашка всегда стояла слева. И нож на ужине лежал слева. И подсвечник, когда она читала в зале, оказывался слева, хотя она точно помнила, что вечером двигала его сама, а утром кто-то вернул на место.

Райна ничего не сказала. Она отметила это про себя как отмечают трещину в потолке: не течет, но помню.

А потом был вечер, когда приехали трое старшин с южных выпасов, и она весь день гоняла с Ильдой мышей из зернового амбара, и к семи у нее темнело в глазах.

Она вошла в зал и увидела, что стол не накрыт.

– Прием перенесен, – сказал Виллем из-за бумаг. – Старшины останутся до завтра. Идите спать.

– Из-за меня?

– Из-за амбара, – сказал он. – Мыши размножаются круглый год, старшины подождут одну ночь.

Райна поднималась по лестнице и злилась, а на чем именно, объяснить себе не могла.

Договор она перечитывала дважды. Не оборот, оборот она по-прежнему не понимала, а лицевую сторону. Там про чувства было сказано ясно: не обязаны и требовать нельзя.

Про чашку слева там не было ничего.

Асгер приехал за шесть дней до полной луны, в полдень, без предупреждения.

Райна услышала его во дворе раньше, чем увидела: он говорил громко и весело, и от этого голоса у собак поднималась шерсть.

– Первая проверка! – объявил он с порога, стряхивая снег прямо на плиты. – Из четырех положенных. Я, как видите, человек порядка. Госпожа Каэр, вы похудели.

– Я работаю.

– Ужас какой. Леди Крыла работает. – Он отдал плащ Ильде и обвел зал глазами, быстро и цепко, как приказчик, считающий товар. – Ну что, покажете мне ваш прекрасный брак?

Виллем спустился через минуту. Кузены встали друг напротив друга, и Райна впервые увидела, что они похожи: одинаковый разворот плеч, одинаковая привычка держать руки за спиной.

– Права свидетеля, – сказал Асгер. – Осмотр покоев. Опрос слуг. Опрос сторон по отдельности. Проба очага.

– Проба очага раз в год.

– Раз в год, – согласился Асгер. – Я расходую свою пробу сегодня. Мне не жалко.

Райна поймала взгляд Ильды. Управляющая смотрела в пол.

Ее опрашивали в библиотеке. Асгер сел на подоконник, закинул ногу на ногу и стал очень серьезным, и от этой серьезности стало гораздо противнее, чем от его смеха.

Перед тем как войти, Райна зашла на кухню.

Соль в Каэре держали в дубовом ларе под окном, крупную, серую, для мяса. Райна взяла две горсти и растерла ими ладони, запястья и шею под воротом. Руки стали шершавыми и пахли морем.

Потом вытерла лишнее о передник, сняла передник и пошла.

– Итак, – начал Асгер. – Отвечайте коротко. Вы делите с лордом Виллемом спальню?

– Это входит в осмотр покоев?

– Это входит в мой вопрос.

– Нет, – сказала Райна.

– Вы делили ее хоть раз?

– Нет.

Асгер чуть подался вперед и втянул воздух. Ноздри у него дрогнули.

Он нахмурился. Втянул еще раз, уже без всякого приличия, и лицо у него сделалось такое, будто ему подсунули пустой кошелек.

– Соль, – сказал он.

– Соль, – согласилась Райна.

– Вы намазались солью.

– Я мясо солила. Целое утро.

– Мясо. – Асгер откинул голову и захохотал. – Ах ты боги. Тридцать дней в замке, и уже соль. А кузен знает, что взял в дом умную?

– Спросите у него.

– Спрошу. – Он резко перестал смеяться. – Только вы, госпожа, зря радуетесь. Соль глушит меня. И его глушит. А Совет не нюхает, Совет берет кровь и капает ее в чашу очага, и чаша показывает без всякой соли, пустой союз или живой. До чаши я вас довести не хочу. Я вам, представьте, добра желаю.

– Странно вы его желаете.

– Как умею.

Асгер спрыгнул с подоконника и подошел к столу, где лежали ее письма и погашенная отцовская расписка. Райна дернулась, но он уже взял расписку и поднял к свету.

– Четыреста двадцать под дом, – прочитал он. – С процентом шестьсот девять. Дом Хальса дает под такую землю не больше двухсот, госпожа. Кто ваш отец, король?

– Мой отец пил.

– Пьющим не дают вдвое. – Асгер положил лист. – Пьющим дают вполовину и радуются.

Райна взяла расписку сама. Внизу, под старой отцовской подписью с ее нелепым правым наклоном, стояла свежая строка: уплачено сполна, писано рукой писца дома Хальса.

Буквы новой строки шли с тем же наклоном. С тем же поворотом хвоста у буквы «р». С тем же круглым «д», у которого петля не закрывалась.

Одна рука.

Райна ощутила это раньше, чем поняла: в животе стало холодно и пусто, как перед падением.

– Что? – спросил Асгер.

– Ничего, – сказала она.

Он втянул воздух, поморщился и махнул рукой.

– Соль. Ну конечно.

Пробу очага делали в зале, когда стемнело.

Ильда развела огонь и ушла. Асгер снял перстень свидетеля, положил его на каминную полку и сказал буднично:

– Правило простое. Кто скреплен словом над этим очагом и слова не рвал, того огонь не тронет. Кто рвал, тому будет больно и всем видно. Ладонь в пламя, считаю до десяти. Первой госпожа.

– Асгер, – сказал Виллем.

– Я ее не обвиняю. Я обязан.

Райна посмотрела на огонь. Огонь был обыкновенный, желтый, живой, и от него шел жар, который она чувствовала лицом с двух шагов.

Она подумала про Юну и четыре узла.

И сунула руку в пламя.

Это было как опустить ладонь в воду теплее тела. Огонь обошел пальцы, поднялся между ними, и красная нитка на запястье даже не почернела.

– Восемь. Девять. Десять, – считал Асгер. – Достаточно. Кузен.

Виллем закатал рукав.

На левом запястье у него, поверх метки очага, шел старый след: круглый, вдавленный, будто когда-то давно там сомкнулось и осталось кольцо. Райна раньше этого не видела, он всегда носил рубахи с длинным манжетом.

Он положил руку в огонь.

Пламя припало к дровам, потом встало снова и пошло по его ладони жадно, как идет по сухой щепке.

Виллем не двинулся. Лицо у него не изменилось совсем, и именно поэтому Райна поняла, что ему больно: у людей, которым не больно, лицо живет.

– Три. Четыре, – считал Асгер, и голос у него сел. – Пять.

В очаге затрещало. Райна увидела, как мутный камень в печатке налился тусклым, и погас, и налился снова, слабее.

– Десять, – сказал Асгер. – Хватит.

Виллем вынул руку. Кожа была цела. Но он держал ее чуть на отлете, как держат обожженное.

– Слово держат оба, – сказал Асгер медленно. – Это я в отчете напишу. Но ты видел, что было с огнем.

– Видел.

– Скажи ей, или скажу я.

Виллем молчал.

Асгер повернулся к Райне.

– Проба показала две разные вещи, госпожа. Первая: вы оба чисты перед словом. Вторая: очаг не берет у вас двоих. Он берет только у него. Живой очаг горит на разделенном жаре, и его видно сразу, пламя идет белым и метки теплеют у обоих. Ваша метка сейчас теплая?

Райна тронула запястье. Холодное.

– Вот, – сказал Асгер. – Значит, союз пустой. По праву Крыла пустой союз можно оспорить.

– Мы подписали, – сказала Райна. – Кровью. При вас.

– Подписали. – Асгер надел перстень обратно, и щелчок был громкий. – И, если до весеннего равноденствия очаг не покажет разделенный жар, я подам в Совет прошение о пустом союзе. Совет возьмет кровь, чаша покажет то же самое, и договор станет ничтожным. С самого начала. Понимаете, что это значит?

Райна понимала. Она поняла раньше, чем он договорил, и все равно дала ему договорить, потому что хотела услышать это чужим голосом, а не своим.

– Ничтожный договор не гасил долга, – сказал Асгер. – Дом Хальса вернет расписку и поставит вдвое, потому что пеня. Дом ваших сестер уйдет с торгов до листвы. Каэр уйдет к Хальду. Я, между прочим, тоже ничего не получу, у Хальда своих свидетелей хватает. Я не выигрываю, госпожа. Я просто не имею права молчать.

– Сколько до равноденствия? – спросила Райна.

– Три полных луны, – сказал Асгер. – Считайте на кухне, там доска.

Он пошел за плащом.

У двери он остановился и обернулся, и в этот раз в его лице не было ни яда, ни веселья, и оттого оно стало почти добрым.

– И спросите у мужа, что стало с первой.

– С какой первой?

– С Ильзой, – сказал Асгер. – Спросите. Он вам не обязан отвечать, там пункт четвертый. Но вы спросите.

Дверь захлопнулась. Во дворе крикнули лошади.

Райна медленно повернулась.

Виллем стоял у очага, спиной, руки за спиной, точно так же, как в первый вечер, и огонь так же обводил его рыжей каймой.

– Кто такая Ильза? – спросила она.

Он не ответил.

– Милорд.

Полено в очаге треснуло и осыпалось. Он молчал так долго, что она успела досчитать до двадцати и начать сначала.

– Собирайтесь, – сказал Виллем, не оборачиваясь. – Через шесть дней полнолуние. Вы пойдете со мной.